1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Свадьба. Рассказ

Ехала с пересадками на нервных, гремящих электричках, где было одиноко и где подсаживались к ней словоохотливые пья­ные мужчины. Мешком сидела у окна, худая, стареющая, смот­рела сонными глазами на дымный, летаргический вечер и думала, что было бы неплохо остаться Ванечке не с тетей Нюрой, пожилой соседкой сверху, а с любящим (конечно, любящим), вниматель­ным отцом.

Добралась к ночи, попутками (ехала по свороченным, больным дорогам), рассеянно, коротко и как-то совсем по-детски улыбну­лась встречающим: Нина, как доехала? Нина, всё в порядке? Нина, Ниночка. — поднялась в спальню, где в углу холодным металли­ческим скелетом раскинулась раскладушка, где помимо нее спа­ли другие гостьи. Легла, укрылась колючим, душным покрывалом и лежала до самого утра, глядя в темноту, глядя на угловатые осто­вы разлагающихся в ночи предметов.

Утром чирикнул электронный будильник, круглые, румяные бабы потянулись в кроватях, заспанно поскуливая, растворяя большие бледные рты, потирая слипшиеся веки.

— Хороша ночка, бабоньки! Хороша ведь?

—   И не говори, задалась ночка, на славу задалась.

—   Поди, в гробу слаще спится.

—   Фу, Любаня, такие мысли да под свадьбу!

—   А что? Где свадьба, там и похороны не за горами!

Поднялась, скомкав покрывало, села, чувствуя, как жизнера­достно, как довольно пружинит под нею брезент раскладушки, кивнула присутствующим, натягивая плотные капроновые чулки. Бабы одевались шумно, то и дело ойкая, повизгивая и крепко, све­жо матерясь. Натягивали на молочные, тыквенные тела облегаю­щие блузы; подпоясывались короткими юбками, из-под которых серыми гроздьями свисали ноги на острых пластмассовых каблу­ках; втискивались в узкие пиджаки; красили лица. Она одевалась тихо, чуть в стороне, но не робко, скорее — равнодушно.

Собрались, спустились по отвесной лестнице в зал, где уже ждал укрытый лоснящейся скатертью просторный стол, где стены были усыпаны цветастыми лентами и воздушными шарами, где блестящий лакированный паркет отдавал чем-то искусственным, больничным. Прошли по коридору на кухню, шумно, гурьбой, пе­ребудив весь дом: заохала посуда, захрустели злобно ножи. Часть вломилась в спальню невесты: просыпайся, чертовка, настал твой смертный час. Из спальни донесся смех, крутой, беспросвет­ный. Проснулись родители: маленький сухонький старичок вывел под руку маленькую сухонькую старушку. Спустились мужики, за­курили, зевая, поглядывая на суматошных жен, повздыхали. Вы­шел из смежной с залом комнаты жених, мрачный, сорокалетний, с кудрявыми висками и задумчивой нижней губой. «Игнат Ива­ныч, не желаете ли на блядки? Игнат Иваныч, ну, чтоб не в по­следний раз!» — шутили невеселые мужики. Вывели, наконец, не­весту, в свадебном платье похожую на отцветающую хризантему, украшенную блестками, расписанную яркой грошовой космети­кой. «Красива нынче Маринка. Красива, ничего не скажешь. Ох, красива, ох.» Собрались в зале, громкие, взбудораженные, вышли на воздух, забыли запереть дверь, смотрели, как лохматое утрен­нее солнце окрашивает лес, овражек, по дну и берегам которого гнездились неказистые и будто бы чем-то испуганные дома. На­бились в открытый кузов пожилого доходяги-грузовика, невеста и жених заняли места в кабине, двинули сперва в ЗАГС (в соседнее село), потом в церковь. Грузовик с ревом вгрызался в грунтовые волны разбитой дороги, качало, как во время шторма, и Ниночке приходилось обеими руками держаться за высокий борт машины. Кричали: «Назвался груздем — полезай в кузов!» Хихикали возбуж­денные бабы, гэкали трезвые мужики. У самой церкви останови­лись. Бабы с визгом посыпались из кузова, жаля каблуками землю; спустились мужики, потягиваясь, чертыхаясь. Двинулись к церк­ви, тихой, пятиглавой, с худенькой стройной колокольней, двину­лись гуртом (впереди невеста, жених, потом — родители, дружки), но у самого входа притихли. Донеслись из приоткрытой массив­ной двери храма слова литургии: «Иже херувимы тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение.» Бабы повязали платки, му­жики перекрестились неохотно, отрывисто. Вошли, молча, встали стороной от алтаря рядом с церковной лавкой, купили свечи, ка­кую-то освященную мелочь, озирались, шептались. Странно им было в храме, непривычно, в диковинку. И Ниночке было странно смотреть на горбатых, замогильных старух, черных, громко сгиба­ющихся под тяжестью земных поклонов. Она стояла чуть поодаль от остальных, метала долгие тоскливые взгляды на невесту, дума­ла, что Ванечка, наверное, спит еще, что тете Нюре он в тягость (как иначе?), что мальчику необходим отец, чтоб учил, чтобы за­щищал, чтобы мальчик получил не изнеженно-бабье, а строгое мужское воспитание, что если существует Бог, Он не допустит, не допустит. Стояла, думала, пока не помутнело в глазах от ду­хотищи и теплого свечного угара, пока не вышла, пошатываясь, на крыльцо.

Мирный кладбищенский воздух, пахнущий вечностью, скор­бью, успокаивал. Высокие, загорелые клены шептали листвою о Боге; твердо росли из могил перекошенные кресты. Села на сту­пеньку, сложила руки на коленях, канула головой в локти. Вспом­нилось утреннее: «Где свадьба, там и похороны не за горами.» Стало еще тоскливее от мысли, что она когда-то, пусть не скоро, но умрет и ее забудут (о ней и сейчас мало кто помнит), положат в тесный, обшитый дешевой тканью ящик с ситцевой бахромой, зароют в землю, брезгливо, как неприятный, ненужный предмет. А потом, если бывает после смерти жизнь, ее будет судить (она особенно ясно представила себе это: зал суда, скамья присяжных, стальная клетка для подсудимых) холодный, чужой, могуществен­ный Бог. И тогда — прикусила губу, — тогда наступит (если насту­пит) самое страшное, потому что она отчетливо, гнетуще сознает свою вину.

Поднялась, чтобы развеяться, прошла по мраморной дорожке, грязной, серой, свернула на идущую по кладбищу тропу, брела, смотрела на могилы, захудалые, заброшенные, поросшие ядови­тым мхом, останавливалась, глядя на подчеркнуто верные цифры: рождение, смерть, кроткое, незаметное тире между ними. Шла дальше, остановилась напротив небольшого бронзового бюста, глядящего слепыми глазницами с каменного постамента. Малень­кая, сужающаяся к подбородку голова, с отзеленевшими клубня­ми бронзовых волос, с неправильным толстым носом, с высту­пающим сдобным ртом. На мочках металлических ушей стынут,
поблескивают, как алмазные серьги, две полнотелые капельки росы. Улыбнулась, невольно, бегло, и сразу полегчало, посветлело на душе. Вернулась в храм, где невысокий, замученный священник уже читал проповедь, кивнула невесте, встала в дверях и отстоя­ла до конца всё венчание, почти не шелохнувшись, вслушиваясь в дивное (неожиданно ставшее таковым) пение. Вышла из храма со всеми под вспышки пленочных фотоаппаратов, поздравляла новобрачных, пила стреляющее, взрывающееся в желудке, шам­панское, о чем-то оглушительно рассказывала по дороге в кузове похрюкивающего от старости грузовика.

Приехали обратно, зашли в дом, накрыли наспех, расселись; звучали тосты, и разносилось по темным, пустующим комнатам, ускользало на улицу, спускалось в овраг, поднималось над оврагом лукавое, радостное «горько!». Играл баян, пело осипшее, разного­лосое караоке. Всплакнула счастливая мать, повздыхал под водку пьяный отец, не отрывалась друг от друга новоиспеченная чета.

Под вечер разгоряченные градусом мужики, бравые, красноли­цые, похватали своих пряничных жен, ударились в пляс под гру­бую, разбитную музыку, и Ниночка, щебетавшая до этого весело о пустяках, вдруг снова осталась одна. Сидела погрустневшая, осу­нувшаяся перед миской опротивевшего салата, сжавшаяся, увяда­ющая, с плывущим, пьяным лицом, вспомнила что-то, дотянулась до водки, наполнила высокий конический фужер, выпила разом, налила сверху, расплескивая, снова выпила, поднялась, зыбкая, шаткая, расправила плечи, мотнула головой, раскидывая краше­ные волосы, сделала несколько шагов, качаясь, держась за сту­лья, и вдруг сорвалась с места и пустилась в долгий, отдающий чем-то древним, первобытным, глухой исступленный пляс.

Сейчас 123 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход