1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Кружева для Лира. Миниатюра

1.

— Вернее смерти то, что отвергаю тебя от сердца моего... — выкрикнул гастролер с низенькой эстрады районного Дома культуры.
Кружева вздрогнули и замерли на его груди.
— И лучше б не родиться тебе на свет, чем мне не угодить!
Слова будоражили. От актера невозможно было оторвать глаз, чувствовать себя непричастным или возвышаться над умирающим Лиром. Жгучая зависть и восторг потрясения сводили Фролова с ума. И к концу спектакля, когда по учительской отмашке 10-й «Б» радостно сорвался к выходу, судьба его была решена. И в тот вечер он впервые прошел мимо своих акварелей на стенах фойе. Мимо аккуратно вклеенных в картонные рамки газетных вырезок с его фамилией в заголовках. Мимо одобрительно гудящих зевак. Мимо прежней жизни. Не замедлив шаг. Не улыбнувшись. Не взглянув.
И брел поодаль. То и дело учительница беспокойно оглядывалась на него, торопила. Но, поравнявшись со всеми, Фролов опять отставал. А впереди шумели, коверкали диалоги, гримасничали. У школьного крыльца, столпившись под фонарем, перешли на выпускные экзамены, заговорили о будущем: кто кем станет. О Фролове давно знали наверняка и потому не спрашивали. А он молчал.
Когда же учительница поднялась по ступенькам и на прощание махнула рукой, класс тут же рассыпался на парочки и сорвался с мест. Только Фролов по-прежнему стоял у порога. Ждал. Едва голоса пропали, он, подражая актеру, смело шагнул в свет и скрестил на груди ладони:
— Клянусь. сияньем солнца, темной ночью, движеньем сфер, дающим жизнь и смерть, что отрекаюсь. от родства с тобою отныне и навеки!
Дворовые собаки откликнулись встревоженным лаем, в школе звякнули ключи — и Фролов со всех ног бросился в темноту.

2.

Свет жег воспаленные глаза.
— Очнулся, наконец, — раздалось над головой. — Известный актер, а туда же, помирать надумал!
Сиделка протянула конверт:
— В одеже было. Нервное, поди?
— От матери, — прошептал Фролов.
— Спрячь, не то отберут.
— Ручку бы c бумагой, а?
— Увидят, — замахала руками сиделка, — потом. А карандашик был где-то. Принесу.
Едва ее шаги пропали, Фролов развернул конверт. «Здравствуй, Лешенька, — писала мать. — Живу ничего, хворала, правда. Но ты не переживай, теперь лучше. Вчера соседка газету принесла, а в ней — статья о твоем Лире.»
— Стать-я! — протянул с досадой. — В детстве и то больше писали!
«...А я, Лешенька, вечерами рисунки твои разглядываю.» Фролову сдавило грудь, в висках застучало. «Особенно тот, последний. С яблоньками. Где черные ветки под снегом. И тропинка. Помнишь?.. » Он скомкал письмо и, свернувшись калачиком, затих. Слезы, вымывая из морщин остатки грима, медленно сползали в казенную наволочку.
Скрипнула дверь. Сиделка, боясь разбудить, подогнула сбившуюся простыню и вышла, оставив на тумбочке карандаш. Опять стихло. Кровь, унявшись, разлилась теплом, сердце побежало ровнее. И Фролов открыл глаза — белая ровная стена. Провел ладонью: теплая, как бумага. Забыв о боли и подмяв матрас, сел. Дрожащими пальцами, точно впервые, взял карандаш. Долго рассматривал, сжимал, вертел. Потом расщепил зубами и вынул стержень. Осторожно, чтобы не сломать, провел им по стене. Раз. Другой. Третий.
И вскоре штрихи над больничной койкой, нервные, скрипучие, шероховатые, сплелись в тончайшие кружева. В корявые стволы. В те самые черные ветки под рыхлым снегом и почти незаметную тропинку между окоченевших на морозе яблонь. Она плутала, тонула в сугробах, через несколько метров выныривала, бежала опять. И Фролов, кутаясь в больничное одеяло, шел по ней.

Сейчас 97 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход