1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Немцы. Рассказ

Войну Гоша помнил хорошо, хотя в сорок первом году ему было только пять лет. Отец ушел на фронт (вскоре его убили), а мама с Гошей эвакуировались из Москвы в город, находившийся далеко от линии фронта. Но и туда долетали немецкие бомбардировщики. Так как в этом городе были военные заводы, бомбежки случались довольно часто. Немцы бомбили преимущественно по ночам. Гоша прекрасно помнил, как среди ночи (радиорепродукторы не выключались круглые сутки) всех в квартире будил голос диктора: «Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога! Воздушная тревога!»
Потом завывала сирена. Мама поспешно одевала сонного ребенка, и они, как и большинство жильцов квартиры, бежали в бомбоубежище. Но кое-кто оставался. Один из соседей, седой, маленький старичок, говорил: «Двум смертям не бывать, одной не миновать». Гоше тоже хотелось остаться. Напротив дома, где они с мамой жили, был цех военного завода. На крыше цеха стоял зенитный пулемет, который стрелял в ночное небо красными трассирующими пулями. Там, в темноте, летали над городом немецкие самолеты. Гоша никогда их не видел, но слышал жужжание их моторов. Взрослые говорили, что немецкие самолеты жужжат не так, как наши. По дороге в бомбоубежище можно было хоть мельком увидеть, как стрелял зенитный пулемет, и услышать шум немецких самолетов. Но мама не позволяла задерживаться на улице. А если бы остаться дома, можно было бы, выключив свет, приоткрыть штору затемнения и наблюдать бомбежку, а особенно стрельбу пулемета. Гоша был смелый мальчик: темноты он не боялся и немецких самолетов, по примеру старичка соседа, тоже. Но мама бы такого никогда не позволила. Она была трусиха (это Гоша сам констатировал) и, крепко ухватив сына за руку, бегом бежала в бомбоубежище.
Немцев все в городе ненавидели. Они были враги — это Гоша отлично понимал. Тогда их называли просто «немцы» и еще «немецкие оккупанты» или «немецкие захватчики», а не «фашисты», как через несколько лет после войны, когда образовалась Германская Демократическая Республика (ГДР). Еще их называли фрицами. Даже песня такая была, которая часто исполнялась по радио: «Вот когда прогоним фрицев, будет время, будем бриться.» У Гоши с мамой была особенная причина ненавидеть немцев: они убили папу. Когда мама, вся зареванная, принесла с почты извещение о гибели папы, Гоша решил, что обязательно пойдет на фронт бить немцев. Вот только надо ждать очень долго, пока он подрастет. Гоше очень нравились слова из песенки Эдит Утесовой: «Только год или два нам надо подождать. Вот когда будем мы летчикова роста, выше звезд и луны будем мы летать». Гоша, конечно, понимал, что ждать придется не год и не два, а за это время война, скорее всего, закончится победой (обязательно нашей победой!), но все-таки приятно было помечтать стать летчиком.
Но когда мама с Гошей переехала жить в деревню, где не было бомбежек, он услышал о немцах другое. Многие крестьяне ненавидели эвакуированных и втайне советскую власть. Только через несколько лет после войны мама объяснила уже подросшему сыну, что до войны немало крестьян было раскулачено, т. е. у них отобрали имущество и выслали на север, и поэтому, даже вернувшись в родную деревню (политика Сталина несколько изменилась), они не перестали ненавидеть советскую власть и вообще городских людей. А тут еще началась война, многих мужиков забрали на фронт, а в крестьянские избы вселились (пусть временно) эвакуированные, т. е. горожане, и бабы — в основном это были бабы — с новой силой возненавидели этих чуждых им людей. Они ждали немцев (правда, не все), чтобы расправиться с приезжими, которых они чаще всего считали евреями, и иногда не стеснялись говорить об этом им в лицо.
Когда Гоша в первый раз услышал: «Вот придут немцы, мы вам покажем!», ему стало страшно. Но мама ничего не могла ему объяснить и говорила, что деревенские тети просто пугают городских, наподобие того, как пугают непослушных детей дядей с мешком или волком. Однако, когда он увидел, как какой-то парень запустил в маму березовым поленом (к счастью, не попал), Гоша перестал верить таким объяснениям. Тем более что один дядя, тоже эвакуированный, придя к маме в гости, стал читать ей газетную статью о том, как деревенский мужик сделался предателем и пошел к немцам работать полицаем. Потом в статье рассказывалось, как партизаны поймали и повесили полицая. После этого Гоша замкнулся в себе, перестал спрашивать у мамы, почему крестьяне жждут немцев, и стал мечтать о том, что он станет партизаном и тоже будет вешать предателей. Мама заметила перемену в мальчике и начала расспрашивать его, что с ним случилось. Гоша сначала отмалчивался, но потом признался, что слышал, как гость читал о предателе. Мама, конечно, пожалела, что позволила читать такое при ребенке, — она думала, что Гоша в то время был занят изготовлением игрушечного пастушьего кнута и не слушал, о чем говорили взрослые, — но было уже поздно. Гоша страшно обрадовался, когда немцы отступили очень далеко, перестали бомбить город, и мама решилась вернуться туда. Ему тогда было уже семь лет, и остальное время войны прошло в радостном ожидании победы. Они с мамой вернулись в Москву незадолго до окончания войны. Гоша хорошо помнил салюты в честь взятия Красной армией все новых и новых городов и разноцветные огоньки ракет в вечернем московском небе.
В первый раз Гоша увидел немцев уже пленными. Их возили работать на завод из какой-то тюрьмы или лагеря. Немцы сидели и стояли в кузове крытого брезентом грузовика, их сопровождал один-единственный солдат с автоматом. Гоша смотрел на непривычные темно-серые мундиры, на чудные высокие не то фуражки, не то картузы пленных и думал, почему они не убегают. Ведь их в машине было много, а стороживший их солдат всего один. Гоша ужасно удивился, когда увидел в подъезде своего дома одного из военнопленных, который стучал или звонил в квартирные двери и просил милостыню. Но ему никто не давал. И тогда Гоша в первый раз пожалел немца. Может быть, это был не немец, а хорват или словак, воевавший на стороне немцев, и поэтому его отпускали ходить без конвоя. Но тогда Гоша в таких тонкостях не разбирался. Он охотно дал бы что-нибудь военнопленному, как тот сам себя называл («Я военнопленный, подайте милостиню»), но у него не было с собой в данный момент ни хлеба, ни денег, а попросить у мамы он не решался. «Ведь немцы убили папу», — думал он. Гоша пытался сказать военнопленному что-то по-немецки (этот язык он учил в школе), но у него ничего не получалось, кроме «гутен таг» (добрый день). Немец вяло улыбнулся, не сказав ничего в ответ. Он надолго запомнился Гоше, в своем сером потрепанном мундире с заплатами и почему-то без шапки.
Недалеко от Гошиного дома был завод, на котором работали немецкие инженеры, но это были совсем другие немцы. Они жили вместе с женами и детьми в большом старом особняке с садом и небольшим прудом, были одеты в штатские костюмы и ходили на работу пешком без всякого конвоя. Обычно они шли все вместе, разбившись на маленькие группы по три-четыре человека. Гоша слышал, что их вывезли из Германии еще во время войны, но после победы их почему-то не отпускали домой. Завод, где они работали, выпускал какую-то точную аппаратуру, и, видимо, немцев держали при нем как хороших специалистов. Так, по крайней мере, рассказывали взрослые.
Жены и дети инженеров целый день оставались в особняке и нигде не работали и не учились. Часто они выходили в сад погулять или сидели на скамеечках у пруда. Некоторые немецкие ребята ловили в пруду рыбу. Гоша часто ходил к особняку и смотрел сквозь решетчатую ограду, что делали немцы. У ее калитки постоянно сидел сторож, потому что немкам и их детям было запрещено выходить на улицу.
Иногда Гоша приходил к немецкому дому со своими школьными товарищами. Ненависть к бывшим врагам постепенно прошла — оставалось любопытство. Гоша был задиристый, хотя и не злой мальчик, и любил дразниться. Как-то он узнал несколько немецких ругательств и решил похвастаться перед друзьями, что может дразнить немцев. Ребята подошли к самой ограде, и тогда Гоша начал кричать: «ди хюре, ди хюре!» (проститутки). Немки страшно разозлились, даже покраснели и начали что-то кричать в ответ на своем языке, покручивая пальцем около головы. Ребята поняли, что это значит «дурак». Гоша сначала был доволен, что разозлил женщин, но некоторое время спустя ему стало не то чтобы стыдно, но как-то неудобно. Ведь немцы, жившие в особняке, ничего плохого никому не сделали. Он перестал ходить к особняку, боясь, что его узнают. Но недели через две он опять туда отправился.
На этот раз он остановился в том месте ограды, где она подходила к самому берегу пруда. Там он увидел немецкого мальчика, который ловил рыбу с помощью небольшой железной сетки, подвешенной на веревках. Мальчик опускал сетку в воду и кидал в то место мелкие кусочки хлеба. Он был приблизительно одного возраста с Гошей. Но был совсем не похож на русских ребят: худощавый, с тонкими чертами лица, в необычном костюмчике с матерчатыми погонами на плечах, в коротких, до колен, брюках с несколькими карманами, застегнутыми на пуговицы. Даже подстрижен он был не так, как русские мальчики: его светлые волосы напоминали щетку или колючки ежа, такую прическу ежиком можно было мало у кого увидеть. Но Гоше он понравился. Может быть, именно потому, что имел такой необычный вид. Гоше захотелось с ним пообщаться, но он знал немецкий не настолько хорошо, чтобы разговаривать на нем. Он мог только сказать: «Фишен фангст? Варум? Эссен?» (Рыбу ловишь? Зачем? Есть?) Немец засмеялся и отвечал на ломаном русском языке: «Нет, я ловю для акварюма», и показал на стоявшую рядом банку с маленькими серебристыми рыбками.
У Гоши был дома аквариум с настоящими аквариумными рыбами. И он с видом знатока сказал: «Эти рыбы долго не живут в аквариуме. Им надо каждый день воду менять или накачивать воздух через компрессор. И все равно они через несколько дней помирают» «Да, умирают», — грустно согласился немец. «А ты съезди в зоомагазин и купи настоящих аквариумных рыб», — предложил Гоша, — я тебе расскажу, как туда доехать. Или давай вместе поедем?» Ему почему-то захотелось подружиться с этим немцем. Но тот ответил: «Нас на улицу не пускают». «Тогда вот что, — продолжал Гоша. — Приходи сюда завтра в два часа, после школы. Я тебе принесу настоящих аквариумных рыб». Немец согласился, как показалось Гоше, с радостью.
На другой день он явился в условленное место, держа в руках банку с двумя гуппи и двумя красными меченосцами. «Я тебе объясню, как их кормить. Воду им часто менять не надо. Насыпь чистого песку на дно аквариума и достань из пруда водорослей. Вон их здесь сколько». Счастью немца не было предела. Он схватил банку обеими руками и побежал домой, сказав Гоше, что сейчас придет. «Нах айне минуте (через минуту)», — подтвердил Гоша. Он решил показать что-то из своего скудного запаса немецких слов. Но немец предпочитал изъясняться по-русски, хотя говорил с сильным акцентом. Он подарил Гоше замечательный компас со светящейся в темноте стрелкой и со встроенным крохотным термометром.
С этого дня между ребятами завязалась дружба. Гоша расспрашивал немца, где он учится. Тот отвечал, что у них в особняке есть свой учитель, который знает не только школьные предметы, но сверх того еще и русский язык. Гоша рассказывал немцу не только про рыб, но и про свою школу. Оба слушали друг друга с большим интересом. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта дружба, если бы по окончании учебного года Гошу не отвезли к дяде на дачу. Он очень не хотел туда ехать, но мама заставила. Когда он вернулся в Москву, немца в особняке уже не было. Может быть, его отца перевели работать на другой завод. Гоша сильно переживал эту разлуку, потому что понимал, что своего немецкого друга он больше никогда не увидит.

Сейчас 96 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход