1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Комната для Андрея. Рассказ

Апрель, вечер. Роза, полная веснушчатая женщина, стрижет последнюю клиентку — восьмидесятисемилетнюю старушку Савельеву, которая сидит на стуле посреди комнаты с наклоненной вперед головой. В открытое окно (а сегодня удивительно тепло) слышно, как кричат во дворе играющие дети, стучит об асфальт мяч, лают собаки. Солнце освещает фасад дома напротив, и свет этот с каждой минутой густеет, наливается тяжестью. А вот звуки становятся все звонче и легче, отделяясь от источников, поднимаются вверх, подбираются к четвертому этажу, где и находятся Роза со старушкой.
Роза зачесывает пухлыми ручками седые, просвечивающие на свету, волосы Савельевой кверху, закрепляет их, обнажая заты¬лок — маленький, аккуратный, с ровным желобком у шеи — один из лучших среди ее клиенток. Форма затылка вкупе с шеей и уша¬ми может много о чем рассказать. Розе бывает достаточно разок взглянуть на них — и сразу становится ясно, что за человек перед ней и чего от него ждать. В ее работе это многого стоит. Впрочем, ясно изложить свою теорию (еще ни разу не подводившую) Роза вряд ли способна, потому как женщина она малообразованная.
Убаюканная легкими, ловкими движениями Розы, старушка Любовь подремывает, изредка всхрапывая, и смущается, просыпаясь.    БАРИНОВА
Комната для Андрея
Роза начала выезжать к клиентам на дом десять лет назад, когда парикмахерская, в которой она работала, закрылась. Оказалось, что такой выездной работой вполне можно прокормиться. Со временем пожилые особы (основой ее контингент), доверяясь душевной простоте (а по мнению некоторых — глуповатости) Розы, просили ее не только сделать стрижку, но и подстричь ногти на ногах, растереть поясницу, сделать массаж шеи или помочь вымыться. Родственников, если таковые имелись, они беспокоить стесняются, опасаясь неловких, стыдных ситуаций, а вот Розу просили и затем щедро платили за ту телесную радость, которую благодаря ей испытывали. Роза проделывала эти манипуляции естественно, легко, деликатно, и при этом в ее круглых светло-серых глазах никогда не появлялся обидный для стариков жалостливо-снисходительный взгляд, напоминавший, что их время на исходе.
После стрижки и мытья ублаженная Савельева поит Розу чаем, угощает печеньем и рассказывает о своих намерениях поехать на лето к сестре в деревню. Обхватив пухлыми короткими пальчиками чашку за донышко, Роза дует на горячий чай и доверчиво слушает поскрипывающий и потрескивающий голос старушки. «Зиму там мало кто живет, а летом народу полно, с детьми, внуками, как бывалошно. Там хорошо. Правда, жарко бывает. Выйдешь в полдень за петрушкой к супу — и того гляди спечешься», — Савельева глухо и радостно смеется, показывая редкие желтые зубы. Небольшое личико ее все сморщено, точно действительно спеклось на солнце.
И сама старушка, и Роза прекрасно знают, что никуда та не поедет. Но всякий раз, когда Роза приходит, играют в эту игру. Старушка рассказывает, что она возьмет с собой — какие подарки и кому привезет, что посадит в огороде — «редиски, укропчику и еще лимонной мяты для чая». О судьбе сестры Савельева давно не получала известий, возможно, той и на свете давно нет, как, скорее всего, нет и самой деревни — поросла, небось, крапивой или проглочена наступающим лесом. Но каждый раз Роза, слушая ее, волнуется, переживает, как все сложится, и обещает помочь с покупкой билетов (однажды она их даже купила, потом ездила сдавать).
Все ее клиентки чудят после процедур. Васильева, бывшая участница русского хора, поет. Самозабвенно, со старческими переливами, закатив глаза, выводит слова старинной песни о несчастной любви. Поет, впрочем, хорошо, сладко, душевно, и Роза обычно тихонько подпевает ей. Рысакова, дама лет девяноста, показывает коллекцию туфель, выпущенных в середине прошлого века, обещая завещать их все Розе. Еще одна клиентка, ну да, впрочем, их у Розы сейчас около полусотни, всех не перечислишь.
Размечтавшись, Савельева начинает дремать, и Роза, переодевшись, прощается.
Распахнув дверь подъезда на шумный ленинский проспект, Роза вдыхает полной грудью апрельский воздух. Ее оглушает гомон весенней улицы: чирикают воробьи, посвистывают синицы, сигналят машины, стучат каблуки, пищат дети, звучат обрывки разговоров прохожих и настырные звонки мобильников. Вечер необыкновенно нежен и прозрачен. Высоко в небе скользят облака, подсвеченные солнцем, улица просматривается в обе стороны далеко вперед.
Роза поправляет платье — ужасного покроя оранжевый балахон с крупными малиновыми цветками. Роза страдает абсолютным отсутствием вкуса, что в свое время бесило ее мужчин, стыдившихся выходить с ней из дома. Сейчас Розе пятьдесят, но она так и не уяснила, почему сочетание этих цветов безвкусно, а тех — изысканно; по каким таким правилам эта форма безупречна, а та — ужасна, и каким образом связаны между собой яркий лимонный или вот малиновый цвет и приличия.
Телефон в сумке издает сигнал о принятой эсэмэске. Прочитав сообщение: «Сегодня зайду. Андрей», Роза улыбается, отчего ее расплывчатые, как у всех толстых людей, черты блаженно расползаются по веснушчатому лицу. По дороге домой она закупает к ужину сладостей, замороженных блинчиков и все, что нужно для молочного клубничного коктейля.
Андрей ждет ее, сидя на полу и прислонившись спиной к входной двери. У него есть ключ, но в некоторых вещах он проявляет неожиданную щепетильность. Выглядит он усталым (впрочем, как и всегда, когда появляется у Розы) — голова не мыта, майка потеряла цвет от грязи, джинсы растянуты и не стираны. Андрею пятнадцать. Завидев выходящую из лифта Розу, он поднимается, выдавливает робкую улыбку.
Роза вспыхивает от радости, открывает дверь:
— Заходи.
Андрей переступает порог, кидает рюкзак на пол и замирает, как чужой. Каждый раз он так. Роза легонько подталкивает его в спину, отдает сумку с продуктами:
— Ну иди, отнеси на кухню.
Андрей — пасынок ее бывшего приятеля Успенского. Лет восемь назад, когда тот женился, жена, надеясь установить между ребенком и новым мужем высмотренные в сериалах отношения, частенько отправляла их вместе погулять. Успенский привозил Андрюшку к Розе, а сам исчезал по своим делам. О, это был целый период в жизни Розы. Она с интересом изучала маленькое существо с дыркой вместо переднего зуба. Заметив, как радостно загорались глаза мальчика, когда ему дарили шоколадку или яркую игрушку, Роза стала готовиться к его приходам заранее. Она заходила в магазин детских товаров — terra incognita, место, до той поры ей незнакомое (сравнивать такой магазин с теми, что были в ее советском детстве, было бы глупо), — и покупала самые интересные и дорогие игрушки, спуская на них все деньги щедрых клиенток.
Войдя в торговый зал впервые, Роза ахнула от окруживших ее со всех сторон кукол, зверушек, машинок, коробок с играми, блестящих двигающихся электронных штучек, выстроенных городов с улицами, летающих самолетиков, орд воинов всех размеров и рас. Она тогда так растерялась, что долго бродила по магазину, не в силах ничего выбрать. И когда у нее уже кружилась голова от говорящих кукол, поющих мартышек и ревущих медведей, жужжащих машинок на управлении, сверкающих мечей и пыхающих ружей, стрекочущих автоматов и трезвонящих телефонов, Роза, решившись, купила обычный велосипед. Андрей до сих пор вспоминает об этом подарке.
А как весело они в то время гуляли по городу...
Вторая комната в квартире Розы — Андрея. Все, что дарила ему Роза, хранится здесь. Мать мальчика не подозревает о существовании Розы. Не только Успенский (исчезнувший три года назад из этой семьи), даже не заикнулся жене о своей бывшей подружке, но и сам Андрей не обмолвился о Розе ни словом — он вообще парень скрытный.
— Я заряжу свой телефон, ладно?
— Зачем спрашиваешь? — Роза всякий раз удивляется подобным вопросам.
— Я записал тебе десяток фильмов, — говорит Андрей, присев на корточки и вставляя зарядку в розетку. — Ужастики и несколько исторических.
— Поставь ужастик, пока я приготовлю покушать.
— Ладно. Еще... у нас... это... воды нет. Можно я у тебя помоюсь?
— Андрюшка, перестань спрашивать ерунду, ты у себя дома. Можешь делать тут все что хочешь, приходить, когда хочешь, живи здесь сколько хочешь. Сам ведь знаешь. И давай-ка одежду, я постираю. В ванной висит твой халат.
— Спасибо, но одежду, наверное, не надо, не высохнет, — Андрей смущенно отводит глаза.
— Сильно торопишься? — огорчается Роза.
— Да нет... Побуду пару часов, а потом пойду домой.
— Ну так успеет твое барахло высохнуть в сушке, снимай.
— Спасибо, — выдавливает мальчик. На глазах его проступают слезы, и он быстро отворачивается. Роза делает вид, что ничего не заметила.
Пока Андрей моется, Роза, напевая песню о траве у дома, жарит блинчики и готовит молочный клубничный коктейль. Размышляя, чем бы еще угостить мальчика, она раскрывает кухонные ящики и рассматривает их содержимое: ряды коробок и стаканчиков с растворимыми супами, кашами, вторыми блюдами, заводские банки рыбных и мясных консервов, всевозможных лечо и тушеных овощей, батареи одноразовых пакетиков какао и кофе, варенья и джемы. Роза предпочитает продукты быстрого приготовления, вопли о правильном питании ее не волнуют. Встав на цыпочки, отчего оранжевое платье натягивается в подмышках до предела, а полные белые икры еще более округляются, она достает с верхней полки банку с консервированными персиками и, подумав, — два стаканчика «Вермишели с курицей» и «Картофеля со свининой».
Андрей уминает все. Чистый, раскрасневшийся, в синем махровом халате, он сидит рядом с Розой на диване, вытянув ноги на журнальный столик, и смотрит фильм. Кажется, он немного успокоился. Роза ни о чем не спрашивает. Закатный свет щедро освещает комнату, заполненную уймой вещей. Роза относится к вещам, так или иначе попавшим к ней в дом, с любовью, сходной с любовью к животным, и ничего не выбрасывает. Большую часть одной из стен занимает телевизор, остальное пространство украшают картины, как настоящие, так и вырезанные из журналов, а также выцветшие фотографии полуобнаженной девушки с волосами разного цвета и длины — юной толстушки Розы лет двадцати.
На экране телевизора змееподобное чудище пожирает зазевавшихся туристов. Роза обожает ужастики — настоящие, с кровищей, фантастическими чешуйчатыми чудовищами, ожившими мертвецами, вампирами и прочей захватывающей атрибутикой. По ее просьбе Андрей ищет и скачивает интересные фильмы, а она ему за это платит.
Андрей уже видел этот фильм, но ему нравится пересматривать его вместе с Розой. И хотя он знает, кто из туристов останется в живых, а кого сожрет чудовище, все равно переживает за них вместе с Розой. Ему очень хочется положить голову к ней на колени, как раньше, чтобы она погладила его и сказала, что он самый лучший мальчик на свете. Но он стал слишком взрослым и потерял право на ее ласку. И все равно рядом с Розой Андрею делается хорошо, как в детстве, глаза постепенно слипаются, дыхание выравнивается и замедляется.
В тот момент, когда Роза замирает с кисточкой красного лака в правой руке (она только что покрасила ногти на левой) и, широко раскрыв глаза, глядит, как огромное чудище стальной чешуйчатой лапой выковыривает красавицу блондинку из-под грузовика («убегай, ну убегай же»), раздается телефонный звонок. Роза вздрагивает, кладет баночку с лаком на столик и ставит фильм на паузу. Она смотрит на мальчика — тот крепко спит, положив голову на подлокотник.
— Роза, это ты? — раздается в трубке мужской голос.
— Ага.
— Рад тебя слышать, — голос перекрывает шум, — о, черт! какая громадная, — продолжает он через несколько секунд, — сейчас отойду. Узнала меня?
— Успенский, ты, что ли?
— Я, — голос довольно смеется. — Узнала, надо же. Я тут на пляже, на берегу океана.
Роза переводит взгляд на спящего Андрея и выходит с трубкой из комнаты.
— Сколько мы с тобой не видались? Лет сто, — голос снова смеется. — Как ты? Все ублажаешь старых кошелок? С нами, мужиками, небось, веселее было, а? Помню, какая умелая и ласковая ты была. По правде говоря, лучшей любовницы, чем ты, у меня больше не было.
— Зачем звонишь? — спрашивает Роза, ей не терпится вернуться к фильму.
— А?.. А, ну да. Пару часов назад со мной разговаривала мать этого крысеныша, ну, Андрея, ты понимаешь. Представляешь, спрашивала, не у меня ли случайно он, — голос поднимается до дисканта и заходится в истерическом смехе. — У меня — ха, ха. Да он меня ненавидел. Мамаша говорит, его нет неделю, объявили в розыск. Если, мол, я что-то знаю... Да что я могу знать в Америке? Так ей и сказал. Она плакалась, говорит, у нее маленький ребенок, которого крысеныш ненавидит, а новый папаша ненавидит крысеныша, и как же я его понимаю... После звонка я пошел прогуляться и вдруг вспомнил про тебя. Крысеныш уж больно любил к тебе ходить и, хоть ненавидел меня, но так и не выдал — я припугнул, мол, выдашь, больше не пойдешь к тете Розе. Тете Розе... — голос опять заходится в смехе. — Ты ведь так и осталась Розой? Ха-ха... Простушка толстушка Роза... Ну так что — может, знаешь чего про крысеныша?
Роза молчит, раздумывая.
— О! — удивляется голос, верно истолковав паузу. — Неужели? — веселье за тысячи километров сменяется неподдельным изумлением.
— Можешь передать, что он жив и здоров.
— Так он у тебя?
— Этого я не говорила.
— Да не бойся, мне наплевать на крысеныша, я не собираюсь натравлять на тебя его мамашу. После того как он меня укусил — на второй-то день после знакомства, да так, что мне наложили восемь швов, — он для меня не существует. Сообщу мамаше, что с ним все в порядке, и все. Но, Роза, — голос становится серьезным, — я беспокоюсь за тебя. Ты не понимаешь... ты слишком добра к нему. А он, между прочим, состоит на учете в милиции. Я тебе не раз говорил, что его нельзя пускать на порог, он — сущее отродье, злой, жестокий, он чуть не убил меня, я ведь рассказывал тебе?
— Я помню, что ты говорил. Пока, — она вешает трубку.
Роза возвращается в комнату. Андрей крепко спит. Во сне его лицо кажется совсем детским. Роза аккуратно передвигает ноги мальчика с журнального столика на диван. Вот ноги его изменились за последний год, вытянулись, стали почти мужскими, покрылись рыжеватым пушком, но форма пальцев осталась прежней: ровные, не зажатые, один к одному, не большие и не маленькие — хорошие пальцы. В свое время Роза, делая педикюр манекенщицам, досыта навидалась кривоватых, узловатых пальцев ног холеных красавиц, выдававших с потрохами все их душевные уродства и страхи. Андрей бормочет во сне о матери, переворачивается на живот, поворачивает голову к стене.
Роза только сейчас узнала о новом отчиме и новом ребенке. Андрюшка. Вот если бы он захотел жить у нее... Роза ласково проводит рукой по голове Андрея, взъерошивает светло-русые волосы, — и затылок у него что надо — затылок честного, чувствительного парня. Вот у самого Успенского затылок поганенький.
Роза щурится на сгущенный остаток апрельского вечера, снимает фильм с паузы и убирает звук. Чудище оживает и снова принимается за блондинку, а Роза — за окраску ногтей на пухлых пальцах правой руки. Когда через полчаса фильм кончится (завтра она его еще раз пересмотрит со звуком), Роза дождется новостей на городском канале. Диктор-женщина как рыба открывает рот, расширяет глаза, поднимает брови, гримасничает, затем исчезает; мелькают городские картинки, и вот, наконец, одна за другой экран занимают фотографии пропавших, в их числе улыбающийся Андрюшка, снятый у незнакомой стены в незнакомой квартире. Потом на минуту зависают номера телефонов, и снова появляется диктор-рыба с еще более увеличившимися глазами и ускорившимися движениями губ. Роза выключает телевизор.
Наступает абсолютная тишина. Комната постепенно погружается в сумерки. На доме напротив загорается рекламный световой экран, и тут же окно, пол, локти мальчика, скрещенные под щекой, Роза, сидящая в кресле со сложенными на коленях руками, фотографии на стенах — все становится насыщенно зеленого цвета, затем — синего, спустя некоторое время — красного, а потом пульсирует всеми оттенками одновременно. Минуты текут медленно. Роза глядит на спящего Андрея и вслед изменчивому свету то улыбается, понимая, что эти минуты самые счастливые в ее жизни, то вытирает тыльной стороной толстого запястья слезы. Она все бы отдала, чтобы жизнь Андрея наладилась. Но что может? Только подняться и приготовить еще клубничного коктейля, мальчик так его любит.

Сейчас 55 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход