1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Боженьку попросим. Рассказ

Мне восемь лет. Несусь по деревенской улице. В левой руке сетка с буханкой аппетитно пахнущего черного хлеба. Откусываю на бегу от ароматной корки небольшие кусочки и с наслаждением жую. Правая рука при помощи куска проволоки управляет железным ободом из-под бочки. Пыль от босых ног и одноосной колесницы поднимается вверх, висит в теплом июльском воздухе словно в раздумье.
Тороплюсь. Важная новость переполняет. Надо донести ее скорее. Так же как, впрочем, и хлеб. В очереди за ним услышал разговор двух пожилых женщин. Та, что постарше и повыше, обратилась к тщедушной, шустрой собеседнице:
— Ты пошто, дефка, в храм-от не ходишь, Бога-то не боишься?
«Дефка» сверкнула маленькими, острыми глазками и скороговоркой протараторила:
— А што мне, ваш Бог-то храмовый, трудодней добавит? Аль мяса в шти? Или мужа и моих парнишечек живыми вернет с войны? И тебе твоего Васю с близнецами?.. Да и куды нам, грешным? Вот евонна (показала на меня) бабушка в монашках росла, дак и та
не посещат сборища ваши и образов в избе не держит. А уж мне, нестаркой жонке, Бог-то ваш малеванный не нашто не нать!
Замолчали. Каждая о своем. А я стоял ошеломленный. Моя бабуля — монашка?! Никогда не видел ее крестящейся. Икон в доме не было, в церковь она не ходила. Нет, что-то здесь не так.
В облаке пыли ворвался во двор. Бабушка всплеснула руками:
— Эка страсть! Добытчик наш, кормилец жданный, как бесенок скачет! А краюху-то обглодал всю!
— Баушка! А ты монашкой была? — выпалил, едва перевел дух.
— На-ко, да кто этот слух тебе, любеюшко, приплел-то?
Выслушала сбивчивый рассказ. Вздохнула:
— Вот пустомеля Меланья!.. Садись рядком, золотеюшко. Коль хочешь, дак слушай... Не была я монашкой-то, дитятко, трудницей горе мыкала в монастырьке нашем. Маменька меня родила, да смертушка и прибрала сердешную. Тата мой женился и вскорости скончался. А мачеха и спроворила меня с глаз долой. Издавна сказывают: «Без таты — полсироты, а без матенки и вся сирота».
— А сколько лет тебе было тогда, баушка?
— Дак годков семь, не более. Тайком в ночь увезли. В монастыре лишь опомнилась. Сестры Божьи кудерышки обрезали и в угол поставили молиться.
— А долго ли жила-то там?
— Почитай, лет десять. До переворота. Как большевики объявились, монастырек-от и заперли. Всех прочь спровадили.
— А ты Бога видела, баушка?
Задумалась. Поправила платок на голове.
— А может, и виделся, родимый? Бывало, устану от работы за день, спать хочу смертно, а игуменья ворчит: «Обленилась ты, Степка!» Камешки разбросат и на коленки меня: «Молись, нероботь ленивая, до утренней зари. Коль раньше встанешь, пришибу!»
Злющая была! Грызлась с ключницей да и с другими сестрами. Ссора за ссорой. Вертеп сущий! Ключница-то вскорости игуменьей и стала. Загрызла, знать, одна дракунья другую... А мне, махонной, опять работать надо. Заплачу, когда не видят, к небу глазки подыму и голосю: «Солнышко-высоколнышко! Поклонись моей матушке да родному батюшке, исстрадалось их дитятко, сиротинушка измаялась».
И ведь чудеса бывали. Вроде солнцепек, зной, и вдруг разом посереет кругом, кучевые облака потянутся, следом и темная грозовая свет застит. Лива-ливушко прольется. Может, родная маменька рыдает? Сердечку и легче.
— А когда ж ты с Богом-то свиделась, баушка?
— Семь годков минуло тогда маеты монастырской. За клюквой меня послала наставница. К озерам дальним. Лес уж заосенился. Рассвет начался. На берег речки вышла. Вода кротка, туман в низы сползает. Черный ворон сел на пень, закаркал. Я кусочек рыбного пирога ему и подала. Ничего, думаю, не оголодаю, ягодами наемся. Сама на валежину присела. Глазки-то и закрылись.
Долго ли спала, не ведала. Проснулась будто. А на месте ворона старичок сидит! И зенки черные на меня ласково так пялит. Обличьем конопатый, борода рыжая. Одежда рваная. Страшилище! Стругает ножичком чего-то.
Испугалась я, оробела. Чуть опомнилась и крикнула от страху:
— Ты пошто так нахально на меня смотришь, дедушка?
А он улыбнулся и отвечает голосом звонким:
— Не пугайся, Степушка, погляжу на тебя, голуба душа, полюбуюсь и далее пойду.
Удивилась:
— Откудова знаешь, как меня кличут?
— Я все знаю, девушка.
— Все знает один Боженька. Нешто Бог ты?
— А может, и Бог. Он ведь в каждом живет.
— И во мне?
— И в тебе, белеюшко.
— А наставница бает, что в храме да на образах.
— Нет, во всем он: в каждой капельке, травке, слезке, душе — везде. И любит всех.
— И меня?
— Очень сильно, милушка! Как услышит песенку про солнышко, так и заливается слезами.
— А я думала, дождь это?
— Слезы Божьи, обрадушка. Ветрами гладит твою головушку, солнышком целует тебя. Уж как сильно любит!
— А за што? Я ведь выпорок сущий. Матушка игуменья так меня называет.
— Ты для боженьки ангел. Ево дитя. И все Евонны дети. Роди-тель жалеет и любит всех детей.
— Может, шутишь ты, дедушка? Правду сказываешь-то?
— Пес брешет. Я так не умею.
Поверила я ему и спросила:
— А когда из монастыря меня отпустят?
Старичок голову поднял к солнцу, пошептал что-то и сказывает:
— Через три года покинешь обитель, любушка сердешная. В том же году замуж выйдешь. Деток пятерых родишь. Поживешь со скотом, животом и домом благодатным. Все у тебя будет... И тихо... И лихо. Ежели совсем невмоготу придется, попроси у Боженьки помощи. Вот так: «Голубок, голубок, ты лети во чертог, к Богу-Батюшке, ко Любеюшке, попроси Его выруки для меня, Степанидушки». Запомнила?.. Кар-р! Кар-р!
Очнулась я. Ни ворона, ни старичка. Приснилось, знать? Идти уж хотела. Смотрю, белеет что-то на пеньке. Подошла. А там птичка деревянная, маленькая, узорчатая, красивая! Голубок щепной!.. Вот и все.
Посидели молча. Обнял ее за худенькие плечи.
— Не плачь, баушка. Я не буду шалить, вот увидишь.
Улыбнулась. Морщинки разбежались по лицу:
— Шали, парнишка, не сильно, шали, насерьезнишься еще, успеешь.
— Баушка, а думаешь, Бог это был в лесу-то?
— Может, и Он? Иль Его посланный — ведун? Их еще сведущими кличут. Ведают они то, что от других сокрыто. Добро от них. Светлые они. Вот и дедушка лесной доброхот был. Чуяла я это.
— А правду он всю сказал про тебя? Так и было потом?
— Да, все сбылось. И когда лихо приходило, голубок выручал. Возьми его себе, внучек, мне он не нужен боле. — Вздохнула глубоко: — Все сбылось. А тебе жить. С неба-то и подмогнем, ежели что... Боженьку попросим.

Сейчас 24 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход