1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Неандертальца ищу... Роман-идиот. Или — Венок романов (Ч.1, Гл.26-31, Ч.2)

26. Рабочий

Из детства, из памяти, из давней-предавней были всплывает почему-то все чаще смерть почти незнакомого мне человека. А точнее — его похороны. Казалось бы, мимо меня прошедшие похороны. Но, как выясняется теперь, не совсем, и очень даже не совсем мимо.
Я и мои друзья, такие же дошколята, жившие в одном дворе, в большом (по тем временам) двухэтажном доме, изредка видели его, этого человека, устало возвращавшегося с работы через наш двор в свой частный сектор, окруживший «большой» дом. Немолодой, дюжий человек, он шел, устало, но твердо впечатывая шаги в утоптанную тропу, изогнувшуюся мимо нашего подъезда, сквозь соседские палисадники и сады в свой одноэтажный домик, скрытый в сирени.
Он был рабочий с завода имени Кирова, эвакуированного во время войны в наш южный город, да так и оставленного здесь на бессрочные времена. Завод был союзного подчинения — кто же думал, что великая страна будет развалена? Работал завод на оборонку, ориентирован был на крупные, непреходящие дела. Вот и люди оттуда казались крупными, вечными. А может, и в самом деле были такими?
Да, рабочие 50-х мне запомнились именно такими, словно бы все на одно лицо, — суровые, грузно ступающие по земле мужики в серых суконных робах. Они были малоразговорчивы (или так казалось?), будто навсегда изваяны или отлиты из какой-то сверхпрочной материи, которой сносу нет и не будет. Даже по праздникам, выпивая в беседке своей рабочей компанией, они переговаривались глухо и кратко, словно все на свете им уже давно известно. Так что и слов лишних тратить не надо. Они были — свой, отдельный от всех других и словно бы возвышенный над всеми другими, мир.
Содружество молчаливых, сильных, суровых людей, своими руками возводивших промышленные гиганты, создававших послевоенные грузовые машины «Медведь» и «Буйвол» с волновавшими детское воображение стальными нашлепками на кабинах.
Мы, ребятишки, взахлеб спорили, какая машина сильнее — та, на которой изображен медведь или буйвол? Даже, можно сказать, свои партии у нас были: партия «буйволистов» и «медведистов». А что, были же в то время партии оперных фанаток — «лемешистки» и «козловистки»? Были. Почему нашим не быть? Были...
Сословие служащих, интеллигентов было заметно иным. Люди иной статьи, иной стати. Они не так тяжело ступали по земле, как рабочие. Они были словоохотливее, легче, прозрачней. Но вот что удивительно — именно рабочие нам, ребятишкам, казались... настоящими! Вряд ли здесь играла роль пропаганда, тогдашнее восславление «гегемона», трудового авангарда. Да и что особенного они имели, в отличие от остальных? Уровень жизни? Как у всех других. Только что вот эти серые робы, тяжкий труд, грузная поступь.
Нет, здесь, в этом ощущении их отдельности от других, было нечто природное, а не социальное. Может быть, подспудно чуялось, что вот именно за этими сутулыми плечами — правда. Подлинность. Именно трудом заработанный кусок хлеба. Но ведь работали все — и отцы наши, и матери! Безработных не было. Были лентяи, спившиеся, но класса, сословия безработных не было!..
Как я сейчас понимаю, это было какое-то подземное, хтоническое ощущение огненной стихии, с которой имел дело рабочий. Домны. Железо. Плавка. Ковка. Молот. Кузня. — Со всем этим накрепко, насмерть связывалось понятие Рабочий. И еще чувствовалось — на этих плечах стоит страна. А страна громадная! Как же груз ее давит на плечи! Так давит, что сутулятся они, даже такие костистые, такие могучие...
Два грузовика, две полуторки проехали через наш двор, изгибаясь меж буйно разросшихся к весне кустов сирени. В дощатых кузовах молча стояли мужчины, люди с завода. Один черный венок, один красный гроб — и ничего больше. Ни цветов, ни медных труб, ни страшного Шопена, раздирающего душу.
Молча занесли легкий гроб в избу, молча вынесли тяжелый. Погрузили в полуторку, постояли с обнаженными головами и — тронулись. Одна машина с гробом и венком, другая — с людьми. Вся округа, вышедшая на прощание, также молчала. Я спросил старшую сестру:
«А почему без цветов, без музыки?..»
Сестра ответила очень кратко, но странно убедительно:
«Потому, что он был рабочий...»
И уже ничего не надо было объяснять, я словно и в самом деле вспомнил (как мог забыть?) — ну да, ведь он же рабочий, рабочий!.. И все встало на свои места.
Полуторки медленно проехали через двор, вырулили на улицу Кирова, прямиком ведущую к заводу. Мы все медленно, как завороженные, двигались вслед. И вот, когда машины уже пошли по прямой, к родному заводу, оттуда раздался тяжкий, словно бы утробный, не такой, как обычно, — долгий-долгий вой заводской сирены...
По гудку начинали день. По гудку отмечали время перерыва. По гудку заканчивали труд. Но то был — гудок, давно привычный и все же всегда заглушавший любые будничные шумы: зазывания точильщика, крики петухов, перебранку домохозяек. Гудок был частью жизни не только завода, но всего городского быта. Казалось, он был и будет всегда. Времена, когда его отменят, могли бы тогда показаться дурным сном. Отменить гудок — все равно, что отменить пушечные залпы в Питере, у Петропавловки. Но вот, отменили, однако ж. Где сон, где явь?..
Да, в тот день была именно сирена, а не гудок. Гудок звучал деловито, собранно и недолго. А этот скорбный вой тянулся, словно из-под земли, и все никак не оканчивался. Машины уже почти скрылись из вида, а он все тянулся, тянулся, тянулся...
Он не вынимал душу, как шопеновское рыдание, он собирал людей воедино — таких разных, таких вздорных порою в быту, но становившихся вдруг молчаливыми, вдруг обретшими непонятную, невесть откуда взявшуюся силу и значимость, людьми — современниками.
И пока он гудел, и даже когда умолк, во мне странно звучали они, не объясняющие ничего, но объяснившие все, слова сестры: «Потому, что он был рабочий...»
Да они и теперь не забылись, и теперь, получается, живут во мне, по-прежнему ничего не объясняя, лишь заставляя думать, а еще — помнить...

* * *

Пров Сидоров
Звездануло тумблером
Хренова монтера —
С табурета
Кубарем
В тамбур
Коридора.
В тамбуре херово,
В тамбуре коза
Сидорова Прова
Бьет искрой в глаза.
Был он, Пров, пиитой.
Безработным стал.
Стал монтером.
Битый
Век свой тьме не сдал.
...но зачем весь век по свету
С нежной шляться кожею?
И зачем оно поэту:
Век — в рубильник рожею?
Чтоб себя сторонним глазом
Наконец-то увидать
И в обнимку с керогазом
Искалеченным рыдать?..

27. Нет у революции конца...

Рыдать и убиваться над одними заголовками:
«Счастье России — дураки и дороги».
«Реформы в России следует запретить».
«Коррупции в России нет».
Одни названия статей... кажется, все понятно. Непонятно другое — что такое коррупция? Что-то вроде коррозии, наверно...
Есть в России воровство, взяточничество, лихоимство. И на все это есть уголовные статьи. Исполнителей нет.
Статью в кодекс немудрено ввести. Даже на телефонное право можно ввести отдельную статью.
А вот коррупция... это от лукавого. Это нечто неосязаемое, это так — вообще. Значит — никак. Придумали лукавый термин и все им замазать хотят.
Так птица отводит от гнезда...

* * *

После давки
...и рухнул в душном погребе метро.
И вымахнул состав, как опахало...
И охнула, завыла, замахала,
И мутным роем завилась в нутро
Толпа... и лязгнул ад...
Душа лежала
На золотой мозаике вокзала
В прохладе, в тишине...
И — понесло...
И — вытянуло сладостно...
И стало
Так хорошо, так славно и светло,
Как никогда, родные, не бывало...

* * *

А, собственно, что мы о знаем о рае? И почему он непременно «скучный»? Не наше ли скудоумие и ограниченное физическое состояние диктуют слова: «Человек — царь природы», «Человек — пуп земли»...
Ад — веселее, это конечно. Но потому лишь веселее, что сродни нынешнему состоянию человека.

* * *

Фантастическое видение: некая разжиженная биомасса, где совокупляются все без исключения, где трахается все и вся, в любую часть единого организма, в любую его часть. И — вечный оргазм...
Он такой большой, мягкий и ласковый, этот единый организм, эта разжиженная биомасса... и так не вписывается в наши представления о «скучном» рае.

* * *

Умный русский крадет миллионы.
Умный еврей крадет миллиарды.
Сильный и умный русский качает бицепсы.
Сильный и умный еврей качает интеллект — тренирует на схоластике.
Эта «бесполезнейшая» наука вышла из Талмуда, особенно из Мишны, что в переводе на русский — «Повторение». Вторая же часть Талмуда — Гемара, т. е. «Завершение», писанная в форме диалогов, для тренинга интеллекта оказалась, кажется, не очень востребованной великими комбинаторами.
Умный русский предпочитает «полезную» Библию — Пятикнижие Моисеево, послания великих пророков, Новый завет...
А вот до Мишны умный русский не доходит: «скушно», «бесполезно»...

* * *

Знакомый книголюб дал мне однажды для интереса почитать Талмуд — не вынося из дома, разумеется. Шли 70-е годы, это была большая редкость. Я раскрыл Мишну и разогнался было одолеть как можно более из этого легендарного, мало кем читаемого текста... и понял — хренушки! Хватило меня лишь на какие-то полчасика. А дальше я понял, передо мной вырисовывается следующая рогатива: или сойти с ума, или вывихнуть челюсти. Ох и текст!
Чтобы читатель понял, о чем речь, своими словами перескажу одну маленькую ситуацию из этой книги. А их там несметно.
Повторяю — своими словами постараюсь передать интонацию книги и примерный ход рассуждений древних евреев. Итак, представим себе, что в некоторой комнате на стуле сидит человек. Его может там и не быть, но представим, что он есть и сидит на стуле, и при этом мучительно рассуждает: выходить ему из дома или нет. Он может и не выйти, но допустим, что вышел. Перед ним две дороги — налево и направо. Он может пойти направо, но представим, что пошел налево.
По дороге ему встречается дерево. Оно может и не встретиться, но допустим, что встретилось. На ветках сидят пять птиц. Их могло быть и три. Их могло и вообще не быть, но представим, что они были. И было их ровно пять...
Вот так, фиксируя все на свете и при этом анализируя все возможные и невозможные ситуации, страниц этак через двадцать человек все же доходит до конца улицы. И здесь упирается в тупик...
Да впрямь ли тупик? Какой там тупик! Это же великая Мишна, здесь нет тупиков. Человек возвращается к двери своего дома (которого может и не быть, но допустим, что был) и начинает противоположный путь — направо...
Так же, фиксируя все на своем пути и варьируя всевозможные ситуации, страниц этак через двадцать человек доходит до другого конца улицы. И снова упирается в тупик. Какой там тупик!
Теперь представим, что человек вообще не выходил из дома. Он сидит на стуле и решает мучительную рогативу — выйти в путь или остаться дома...
Он может и не решать, до допустим, что — решает. Более того, представим себе, что никакого человека вообще не было в доме. Еще более того: представим себе, что и никакого дома не было!..
И — опять куча вариантов. До бесконечности. Вот именно так оттачивались еврейские мозги и возникала знаменитая интонация еврейских анекдотов и разговоров.

* * *

Встречаются два еврея, и один задает другому такой примерно вопрос:
— А вы слышали о Рабиновиче?
— А что вы хотите этим сказать?
— Ходят слухи, что он проворовался и теперь ждет наказания...
— Это понятно, что наказание, если нечисто своровал. Но, помилуйте, кому нужно пускать такие слухи, и насколько они вообще достоверны?
— Вот этого я не знаю и вообще не утверждаю ничего из услышанного. Я просто хотел поделиться с вами этой новостью и обсудить варианты.
— Давайте обсудим. Я, правда, не понимаю, кому нужно распускать эти слухи, но давайте обсудим. Это никогда не лишнее.
— Совершенно с вами согласен. Я ведь тоже не понимаю, кому нужны эти слухи, но все же давайте обсудим варианты...
— Давайте обсудим... — и так добрых полчаса, не сказав ничего конкретного, два еврея будут кружить вокруг да около, острым глазом и нюхом «просвечивая» собеседника. Это великая интонация Мишны. Или схоластики. Но эта «бесполезнейшая и скучнейшая» схоластика помогает вести издалека, очень осторожно, тонкую разведработу. В итоге, не сказав ничего конкретного друг другу, два еврея, очень удовлетворенные содержательной беседой, расходятся по домам.
Что они вынесли из этой беседы? Кажется, ничего. Но между собой они прекрасно поняли все нужные им нюансы. А дальше, перед тем как сделать очередной шаг, они подводят предварительные итоги. Уникальная история еврейского народа научила их осторожности, а главное — оценке возможной ситуации и всех ее вариантов.

* * *

А теперь представим, что встретились два русских на ту же тему.
— Ты слышал про Сеньку?
— Проворовался, скотина!
— Тебя подставил?
— Еще, кажется, не успел.
— А тебе есть чего опасаться?
— А то! Рыло в пуху. Придется залечь на дно. А потом — в бега...

* * *

Суть разговора одна, но какие разные интонации! Именно эта интонация и есть главный зазор, где расходятся два мессианских народа. Маленький такой зазорчик...
Но тут-то и кроется разница между русским миллионом и еврейским миллиардом.
И зиждется эта странная разница именно на «бесполезности» схоластики. И схоластика эта в тысячелетних генах кроется. Так, с ходу, ее не возьмешь. Заскучаешь только, скулы вывернешь.. или свихнешься...

* * *

«Коррупционер!» — это звучит гордо...

* * *

...а бесполезен по большому счету и тренинг мышц, и интеллекта. Не это спасает душу. Молитва и подлинное покаяние. А это так редко, так редко...

* * *

Тот «лихой человек», бродивший ледяной пустыней России (по Достоевскому), обернулся, сообразил и стал — Чиновником. Чиновник теперь самый лихой человек. «Чиновник всему горю виновник».
«Лицо как рука...»

* * *

Есть мусор центробежный и центростремительный. У меня в комнате он почему-то сползается медленными спиралями — в центр ковра. Как это самодвижение зарождается? Кем движимо? И почему у одних мусор по углам заползает,
а у меня — в центр?
Вот загадка загадок! Вот бином Ньютона!.. А то напридумывали всяких «мировых» проблем типа: «Что делать?», «Кто виноват?», «Быть или не быть?»... Да конечно же — Быть! Быть хотя бы потому, что ты уже вышел победителем в грандиозной, в темной битве сперматозоидов. Ты — явлен миру? Вот и — Будь. И не задавай миру никчемушных вопросов.
(Из размышлизмов Индюка «Наблюл»)

* * *

Македонский выстроил западную Европу и часть Восточной. Чингисхан — Россию, Среднюю Азию и часть Восточной Европы. До сих пор менталитет Запада и Востока по сути делится на «Македонский» и «Чингисхановский». И ничего по большому счету с тех пор не изменилось...
Не отсюда ли католицизм Запада?.. православие Востока?..

* * *

Пели: «Есть у революции начало, нет у революции конца». Верно пели. Революция — это профанное Христианство. В революции не было Зерна — Христа. Потому Христианство живо, а революция периодически просыпается от летаргии и снова в нее впадает.

* * *

А может, версия Индюка вернее? —
Есть у революции начало
Женское, ночное, тяжело,
Истемна немеющее, зло...
А мужское?
Треплется мочало,
Бессемянно, пусто и светло.
Вечно две души летят в объятья,
Вечно разлетаются сердца,
Ни тебе соитья, ни зачатья...
Нет у революции конца.

* * *

Коли есть Млечный Путь, должна быть и Черная Дыра. А как же иначе!
Космическое млеко... космическая сперма... куда же ей течь-то, куда впадать?
А в Черную Дыру. Больше некуда.

* * *

...и вот она, священная обитель Великанов, высокогорная, окруженная густым лесом!.. Но сегодня они не поднялись со своих богатырских колен, а только слегка наклонили белые снежные накидки — вершины могучих святых гор. Так они показывали всему племени, что примут сегодня, что готовы их выслушать, а потом высказать свое мнение.
Великанам ничего не надо было объяснять, они молча знали о людях обоих племен по обе стороны Реки все. Непонятно как, но знали все. И люди обоих племен, разделенные Рекой, знали об этом и свято хранили их заповеди. Если уж громадный Крылатый Змей им подчинялся беспрекословно, что уж говорить о людях.
Великанов сегодня было пятеро. В прошлый поход к ним, десять зим назад, их встречали семеро. Ну, пять так пять. Их воля. Это не обсуждается. Самый старший, самый седой и высокий Великан тихо сказал, словно выдохнул:
— Это должно было случиться... рано или поздно, но должно... ты тяжела? — вот так, сразу спросил старший Великан, обращаясь к Капельке.
Та кивнула и прибавила, как всегда тараторя:
— Со вчерашней ночи, прямо со вчерашней ночи... он такой сильный, Зуб, не то что наши мужчины... я сразу поняла, что затяжелела... я не виновата, что Зуб такой сильный, но я счастлива, счастлива, счастлива!..
— Хватит болтать! — прикрикнул крайний из Великанов. — И без тебя знаем...
— Нам нужно время, вопрос слишком тяжелый — сказал старший из Великанов.
Но тут уже взмолился Родоначальник:
— Но мы же не успеем дойти до стоянки!.. День кончается, а тут еще туман со снегом... с нами же дети!..
— А вы туда и не вернетесь. Никогда, — Сказал старший Великан. Племя оцепенело.
— А все из-за этой поганки! — буквально завизжал Урыл. Забить ее камнями, и все дела...
Великаны склонились вершинами и зашумели могучими елями на своих плечах. Они совещались меж собою, это было видно и понятно всем. Родоначальник прикрикнул на Урыла, и тот, поскуливая, смолк. Никто не имел права нарушить беседу Великанов. Но даже сам Родоначальник не мог понять смысла их слов. На стоянку они не вернутся... но куда, куда им еще идти? Там, на стоянке, их обихоженные пещеры, там они жили веками, и вот тебе на — запрет!
Великаны вообще были существами таинственными, и они всегда знали все про всех. Что приводило в ужас и оба чужеродных племени, и даже самого Крылатого Змея. Непонятно было одно, почему же Великаны не извели его самого, крадущего молодых женщин, безобразничающих с ними? Ну, бабы еще куда ни шло, они порой и сами были не прочь поблудить со Змеем. Но дети, дети? Зачем они были ему, что он с ними вытворял, и почему Великаны не запретили ему красть хотя бы детей?
Старики однажды спросили об этом напрямую у Великанов. Ответ был загадочен, как и сама эта крылатая чешуйчатая тварь, этот Змей:
— Он часть вас самих... и не смейте больше спрашивать о нем!..

* * *

«Зло побеждается только злом». — Это крепко усвоил молодой мистик Сталин. Усвоил на сугубо земном уровне, в отличие от друга юности Гурджиева, который вышел на мировой уровень. В Сталине увидел мистика и понял его Булгаков. А Сталин понял это в Булгакове — понял, что тот его понял: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо...» — Недаром именно этот эпиграф взял Булгаков к роману «Мастер и Маргарита». (А вариант названия «Консультант с копытом» был похлеще. Хотя и поплоще).
Сестра Елены, жены Булгакова (у нее была забавная кличка: Ленка Боцман — шухерная дамочка была, видимо), так вот, сестра Елены, штатный работник нКВД, стала секретаршей Булгакова, и он прекрасно знал, что каждая новая глава его романа ложится Сталину на стол. Есть, говорят, красные карандашные пометки Вождя на всей рукописи. Это была мистическая связь, и Булгаков очень многого от нее ожидал... похоже, не дождался в полном объеме.
Сталин оценил и Пастернака, буквально прокричавшего: «Я быть хочу как все, но век в своей красе сильнее моего нытья и хочет быть как я».

* * *

Сталин понял самое простое и нужное ему в математике (в ее мистике): минус на минус дает в итоге плюс. Плюс на плюс — тоже плюс. Но это гораздо реже случается.
А вот плюс на минус дает только минус. И жизнь в основном состоит из этих — плюс-минус — сочетаний. Сталин хорошо это понял. Ну вот, к примеру: бывает ли доброе зло? Бывает ли злое добро? И может ли злое добро победить доброе зло? Знать это ему было жизненно необходимо — как Хозяину, руководителю государства. И он мысленно прикидывал всякие схемы, которые потом проверял на опыте, схемы примерно такого типа: вот ласковый, интеллигентный враг или милейший маньяк. Они добрые, но несут зло.
А вот злющий полуграмотный следователь, он раздавит этих «добрых». И тот и другой дерьмо, но результат достигнут — минус на минус дали плюс. Враг и маньяк обезврежены.
А следователя-хама легко нейтрализовать, если понадобится, он свое дело сделал. Минус на минус — плюс. Сильное злое добро (пусть даже добро поневоле, в силу профессии) победило доброе зло. А в итоге обществу и государству — плюс.
Это схема. Но схема-то реально работала добрые четверть века!..
А дальше мистика была ему попросту не нужна. Да он ведь и не Гурджиев, у него другие заботы были. А Гурджиев так и не простил своему бывшему дружку отступничества от высокой мистики...
Но вот загвоздка — Сталин почему-то, особенно в последние годы, искал встречи с ним. Но Гурджиев прятался, уклонялся от встречи со старым семинарским дружком. И в итоге Сталину пришлось довольствоваться не Гурджиевым, а Вольфом Мессингом.

* * *

...по стеклу автобуса ползет мощная, хищная оса, поводя воз-бужденным жалом.
Девочка-подросток со страхом и затаенным восхищением смотрит на мощную осу.
Сосед-подросток смотрит на девочку, сидящую напротив, и возбуждается, поводя своим «жалом» в штанах. Девочка все чувствует и понимает, но не знает еще — которого ей больше бояться?..

* * *

«Немотивированный секс…»

* * *

Незримая война мыслей в обществе. Мысли сильные, мысли-победители, и мысли-слабаки. Кто истиннее? Ведь не те, что эффектно, точно культуристы, «накачаны». у них, у мыслей, свои монархи, свои революционеры, свои влюбленные, свои дети. Все их заблуждения, их попытки выжить, пробиться и т. д. — это все,как у людей, только невидимо.
Взросление мысли — вступление в фазу идеи. Новая особь. Идея-диктатор. Идея-либерал. Смерть носителя идеи. Посмертная жизнь покойника. Разложение. Вызревание нового. Путь зерна-мысли...

* * *

Но ведь мысль не рождается в мозгу, она там лишь обрабатывается, как в процессоре компьютера. Она — откуда-то извне. Она мерцает меж людьми, намечается, сгущается. А потом обрабатывается — и вырабатывается в форму всеобщей идеи. И чем сплоченнее общество, чем оно «соборнее», чем теснее умы, настроенные на одну волну (народную, социальную и пр.), тем мощнее Мысль, идея. сгусток мозгов.
Соборность — гигантский генератор Мысли. Тут можно добавить, что в тоталитарных обществах мысль гораздо быстрее, чем в индивидуалистических, становится всеобщей. но чаще всего там она — лишь скелет Мысли. Часто уродливой...
(Роман из жизни мыслей)

* * *

Атомная бомба — внутри нас. И нечего ею так ужасаться. Сколько гадости внутри накопили, столько наружу и вылезло. В самых разных формах: химоружия, бомб, реакторов...
Не бомбы бойся, своего греха бойся, паря!

* * *

...клещ не клещ, свищ не свищ, хрящ не хрящ, а нимба
Ни на грош — хошь не хошь — не найдешь, и амба.
Не тростник, и не хвощ — мыслящая тумба,
Здоровенная хищь, полная апломба...
Обалденная вещь
Атомная бомба!
(индюк об «Антропосе»)

* * *

...и лишь теперь вечный конфликт Геракла и Прометея со всей очевидностью вступает в основную фазу — Цивилизацию, которая основана на ворованном огне, добытом Прометеем. Она просто заблудилась на техногенных путях. И все яснее и печальнее проступает мысленно иной Путь, от которого отказалось человечество по лености своей.
Это путь Геракла.
Он не воровал огня. Он его вообще не признавал, как земную субстанцию. Он ел сырую пищу, в основном лесную, земляную. ходил и спал голый, без шкур, содранных со зверей, обогревался теплом внутренней энергии.
И если бы люди последовали ему, а не ворюге Прометею, в процессе эволюции они выработали бы в себе этот внутренний огонь и подключились бы напрямую не только к солнцу, но и к «Великому Свету Неосяжаемому», о котором сказано в Голубиной Книге. А так... все печально, братцы...


Сказка о честном Старичке
В советски то годы было.
На Печатном дворе, где печатали бумажные деньги, трудился Честный Старичок. Где его отыскали, уму непостижимо. Но может же на всю огромную Россию найтись хоть один Честный Старичок? Нашелся.
Кудесник этот сжигал деньги. Он просто сжигал деньги — вот и вся работа. То есть изношенные купюры уничтожал. А охрана на проходной была свирепая, обученная. Но ни разу Честный Старичок не вынес где-нибудь под майкой, в трусах, в заднем проходе, наконец, поношенные, но все же настоящие купюры, которые вполне можно сбыть на базаре, к примеру. Нет. Он был Честный. Вот такой случился в советски годы Старичок.
Сказка грустная, надо сразу сказать. Пришел Честному Старичку срок. Скончался. Царствие ему небесное!
Возник наверху весьма витиеватый вопрос — где найти еще такого же кристально Честного Старичка? Ну, не обязательно старичка, но обязательно честного человека. Нашли одного, средних лет. И что?
В первый же трудовой день попытался вынести через проходную кучу купюр. Охрана бдела. Срок впендюрили «честному» человеку...
Нашли другого, постарше. И тот попытался...
Нашли третьего, еще старше, — та же история!
Что делать? Никто ничего не мог придумать, найти, изыскать. А тут грянула перестройка. Бардак в стране, купюр расплодилось немерено, качество бумаги уже не то, деньжишки изнашиваются быстро, уничтожать рванину требуется... а где честного старичка найти?
Политбюро собралось. Поручили министру финансов самолично бдеть за уничтожением купюр. Тот, естественно, склонил голову и согласился...
Ага! Дел у него других нетути... Приказал выставить на Печатном дворе роту из автоматчиков. Для тщательного и беспощадного наблюдения за сжиганием купюр. Ага! Утекали денежки, утекали...
Приказал усилить охрану, двойную выставить. — Утекают паршивые, утекают! Тройная также не справилсь. Ну нету Честного старичка, и все тут!
Тогда осмелился и оскорбился сам министр финансов, получивший выволочку сверху, — вооружась именным оружием, взошел на Печатный двор и стал, как тот заградотряд на Великой войне, тройное оцепление проверять... Боже мой, как печальна Россия!..
В общем, пал смертью храбрых.
А Честный Старичок?
Ищут, ищут.
По всей земле русской ищут...
Вот те, касатик, и сказка...
Про белого бычка.
...про Честного Старичка...

* * *

Прометей — кроманьонец.
Геракл — неандерталец.

* * *

...итак, вначале бьло Воровство.
Затем — Закон. Но это значит, в зоне
Все мы?! И на таком стоим законе,
Как вор в законе, все до одного?..
(индюковы «Максимы»)

* * *

Катастрофическое перенаселение планеты... вот уже семь с половиной миллиардов двуногих на земле, а она способна, по всем ученым расчетам, выдержать лишь двенадцать. Далее — гибель. Или сбросит излишек, или новые вирусы нашлет. Земля ведь — живая, а мы ее притесняем. Она просто расправится с нами, с нашим переизбытком.
И вот тут бы задуматься правителям, дать срочное государственное задание архитекторам: полностью перестроиться, отказаться от бесконечных построек небоскребов, роскошных билдингов, которые способны купить лишь воры или бандиты, и в корне изменить строительное сознание.
Россия велика, здесь много лесов, рек... почему же хоть здесь не научиться строить прекрасные землянки? Не те сырые норы былого, а именно архитектурно выверенные проекты: полы с утеплением, крыша стеклянная, особые отопительные приборы. И все это в чудесных, способных прокормить людей лесах, близ водоемов.
Конечно, необходимо подвести сюда все необходимые коммуникации и, черт возьми, устроить этакие суперсовременные поселки-землянки. А то и города. Тут и лес бы кормил, и река... и у чиновников лишнего клянчить не надо было б. Река — рядом, пашня — рядом, лес — рядом...
Вот — путь Геракла в новой реальности!

* * *

...а может быть, непрекращающийся этот мир — лишь чей-то затянувшийся сон, в котором преобладает отсутствие воли очнуться и переставить, как шахматные фигурки, весь миропорядок?..

* * *

Ванька любил Маньку в 12 веке. А в 20 веке вспоминал и говорил Таньке:
«Эх, какая у меня была Манька!..»

* * *

...все на свете померкнет, кроме картины
Под названием «Смерть. Жизнь».
Представляешь? — Летят паутины...
Ворон над рожью...
Смерд во ржи...
(Индюк на «Пленэре»)

* * *

...приснился себе старцем — и ужаснулся.

28. Вася-Чечен

...ужаснулся, как позже выяснилось, не я один, но и все мои сверстники, впервые увидавшие эту картину: идет по улице Великан. Настоящий великан, не из книжек...
Потом, уже не в первый раз глядя на него, мы все меньше боялись, но память о самом первом, священном ужасе сохранилась на всю жизнь. И все время хотелось рассказать о нем, настоящем Великане, а может быть, и настоящем Неандертальце...

* * *

— Пацаны, пацаны, Вася-Чечен!.. — вдруг разносился восторженный, исполненный затаенного ужаса крик, и мы, позабросив игры, со всех концов двора начинали напряженно стекаться к воротам. Что-что, а уж это зрелище пропустить никак было нельзя.
Шествие Васи-Чечена по городу, обычно в сопровождении супруги, было событием. И совершалось оно чаще всего вверх по улице Ленина, мимо нашего двухэтажного дома, стоявшего на перекрестке бывших улиц Кирова и Ленина.
Вася-Чечен жил в нижней части города, где-то в районе Малой Станицы, и выходы его в верхнюю часть не могли остаться незамеченными, особенно нами, детьми 50-х годов. Это был неофициальный праздник, который потом долго обсуждался нами на вечерних посиделках у домовой кирпичной трубы во дворе, обсуждался с наворачиванием самых невероятных подробностей, подсмотренных в щели забора.
Забор наш, прочно замыкавший многоквартирный дом, строился по-старинному капитально, в добротном верненском стиле. Город Верный когда-то, в основании своем, был казачьей крепостью, и даже после революции долгие годы потом сохранялся в нем уклад и быт семиреченских казаков.
Вот и забор наш, с каменными столбами для коновязи, врытыми в землю, с мощными опорными брусьями, с покатой крышей-навесом, сооружался в старом казачьем стиле.
Хоть и потрескался, и покосился от времени наш забор, но по-прежнему служил надежной защитой от бродяг, от набегов соседского хулиганья, с которым у нас по смутной традиции велась нескончаемая, необъявленная и ничем не объяснимая война. Война без четкого различия возраста, пола и нации.
А уж разнообразие наций в послевоенной Алма-Ате было густоты невероятной. Одних ссыльных сколько! — Начни перечислять, не скоро закончишь...
Немало чеченцев, высланных в степной Казахстан, перебралось со временем в Алма-Ату, где жили своими тесными общинами. Как правило, в частном секторе. Строили дома на несколько семей — большие глухие дома с узкими окнами, напоминавшими крепость.
Старшее поколение жило мирно, занимаясь в основном строительством и торговлей, а молодежь нередко бузотерила. Но испугать видавший виды город они не могли. Турецкие, корейские, балкарские башибузуки были не менее активны, а интернациональные центровые банды, в основном русско-казахские, вообще, как тогда говорили, «держали мазу» в городе. Словом, ничем особенным чеченцы не выделялись.
«Поножовщики» — говорили про них, и это как бы само собой разумелось: горец всегда при кинжале. А за неимением оного — при ноже. «Партбилет» — с гордостью именовали молодые бандиты свой тесак. И все спокойно посмеивались.
В общем, ничем очень уж «эксклюзивным» чеченцы той поры из общей массы не выделялись, так что затаенный ужас при упоминании Васи-Чечена связывался не с грозным образом бандитствующей молодежи, а с грандиозностью легендарной фигуры самого героя.
Да, Вася-Чечен был настоящей легендой города — тех лет, той эпохи. И рассказать хочется именно о нем — пусть лишь отрывочными воспоминаниями и детским восприятием — именно о нем, а не о последующем «кавказском феномене».
Если только это возможно.
...мы всем скопом никли к щелям забора и — глазели! Смотрели десятками выпученных глаз на Шествие Васи-Чечена по улице Ленина. Оно длилось не более двух-трех минут, но этого хватало для великолепных переживаний.
Он шел, грузный, как мамонт, как некое доисторическое существо, медленно переставляя огромные ступни и неподвижно глядя вперед, вверх, в сторону синеющих гор-ледников, а чуть поодаль почти семенила его крохотная жена. Счастья ходить под руку с мужем ей не досталось не только потому, что по старым чеченским обычаям женщина должна идти несколько позади мужчины, но еще и потому, что, при всем своем желании, она попросту не дотянулась бы до локтя. — Она была вполовину короче его...
Нет, она не была карлицей, эта была обыкновенная, среднего телосложения женщина.
Зато Вася-Чечен был человеком-горой! Говорили, рост его со-ставлял два с половиной метра!.. Или около того...
Это был знаменитый спортсмен, легенда мирового баскетбола 50-х — Увайс Ахтаев. А для всего города — просто Вася. Вася-Чечен. О нем роились самые невероятные слухи и легенды. Говорили, что именно из-за него пришлось переделывать мировые баскетбольные правила. Он, и вообще довольно грузно передвигавшийся, не очень-то суетился на самой игровой площадке. Но вот у кольца противника, а в особенности у своего кольца наступали его звездные часы.
В отличие от всех баскетбольных гигантов, Вася-Чечен выдавался не только ростом, но непомерною широтою в плечах, костях, суставах — он был громаден целиком, этот человек-гора. Мяч в его руке казался яблоком, пусть даже крупным яблоком, знаменитым алма-атинским апортом, и он играючи зажимал его пятерней. Его лапища полностью покрывала кольцо, и оно становилось практически недосягаемым для мяча противника...
С беспомощным изумлением понаблюдав некоторое время за небывалым баскетболистом, мировое судейство перекроило старые правила, запретив продолжительную стойку игрока под кольцом.
Вероятно, во многом благодаря той перекройке и стала закатываться легендарная звезда увайса Ахтаева в большом спорте.
Он стал просто городской легендой — Васей-Чеченом. Таковым и остался, и запомнился навсегда любому, кто хоть раз в жизни видел его. Ходили слухи о его невероятной силе и доброте. Крупные люди вообще по природе своей редко бывают злобны. Зло, вероятно, само по себе тесновато, как-то не по мерке гиганту. Оно более по росту мелкоте. Смешно даже представить себе злорадствующего богатыря — хихикающего, пакостничающего...
Ездил он в особой машине, в старом «москвиче», переделанном специально под него. Костоправы нарастили крышу, убрали переднее сиденье и удлинили руль. Только так Вася-Чечен (все равно горбившийся в кабине) мог управлять легковушкой.
А без машины он уже не мог. Ходить пешком с годами становилось все тяжелее, грузневшая масса тела неумолимо давила на костяк и раздавила в конце концов, погребла под собою гиганта...
Теперь, из далекого далека мне чудится, что именно так в доисторические времена погибали ископаемые великаны — масса тела и атмосферы давила их, вытесняя с земли, и уступили они свое место новым, более компактным и хищным племенам...
Но тогда, еще в полной своей мощи, Вася-Чечен — по нескончаемым легендам — творил чудеса. Рассказывали очевидцы, как он один вытащил из грязевой лужи, на нижней дороге в Татарке, целую машину с пассажирами, которых заклинило внутри. Очевидцы вчетвером пытались вытащить и не смогли. А Вася-Чечен смог. В одиночку.
Другие, тоже якобы очевидцы, рассказывали, как парились с ним в бане, где он чуть не прибил своим членом пьянчужку, заводившего Васю-Чечена на подлый спор.
Пьянчужка, слишком уж развязно восторгаясь диковинными размерами члена, подначивал великана: а не слабо вышибить им дверь в парилке? Обычно сдержанный и молчаливый гигант, в конце концов не выдержав, заревел:
— Да я лучше твои собачьи мозги вышибу!.. — и, схватив руками гневный, чудовищно набрякший член, так саданул им по башке, что пьянчужка свалился с полка и потерял сознание...
Вообще на эту рисковую тему немало слухов ходило. Говорили, что самой мучительной проблемой было подобрать для Васи-Чечена подходящую женщину. Маялся он долго со своим гигантизмом, его не выдерживали даже очень крупные особы. Но вот однажды родичи привезли из дальних мест вполне заурядную на вид пухленькую женщину, которая и оказалась той самой, единственной, по сердцу и ладу подругой жизни для Васи-Чечена. Так ли это, нет ли — такие ходили слухи.
А жена его и впрямь отнюдь не была великаншей, уж это я могу засвидетельствовать. Но вот игру природы, загадки ее и прихоти разгадывать не берусь...
Однако жил и доныне живет слух, который распространился далеко за пределы Алма-Аты, и мне кажется, связан он именно с Васей-Чеченом. От его образа и пошел погуливать по стране...
В одном из рассказов Василия Шукшина есть эпизод, где герой болтает про некий лиловый штамп в своем паспорте: «Захоронению не подлежит». Якобы будущий труп загодя закуплен у него не то музеем, не то моргом. Был, точно помню, ходил слух о том, что можно недешево продать себя при жизни для каких-то анатомических целей, а деньги пустить в обиход уже сейчас. Хорошо помню это потому, что приятель (Великий Индюк, как нетрудно догадаться) по младости и нетрезвости ума решил проверить слух на себе. — Уговорил меня позвонить в морг и предложить покупку его тела мрачным учреждением.
А деньги, естественно, прогулять.
Вышло презабавно.
— Какое Д е л о?.. Дело уже закрыто, мы же договорились, уладили!.. — залепетал в трубке испуганный голос. Ага, стало быть, и у вас делишки лихие творятся — не без изумления успел отметить я и поспешил успокоить тишайшее заведение:
— Да не Дело, а Тело!..
Когда служитель морга наконец понял, о чем речь, тут же неузнаваемо переменился, облегченно, и уже с басовитой наглецой, расхохотался:
— Ну лохи, ну лопухи!.. Да вы на слухи о Васе-Чечене купились!.. Тому и правда, говорят, Ленинградский музей предложение делал. Не знаю, согласился ли Вася, но музей понять можно — такого уникума поискать! А у вас что?.. обычный человек?.. ваш приятель, говорите?.. Да кому он, на фиг, нужен! А, кстати, почему он сам не звонит? робеет? Скажите, пусть не робеет. Если на выпивку не хватает, у нас тут Петя-Мясник есть, он ему трешку даст на опохмел души... а потом зарубит, на фиг!..
Тут уже я ужаснулся:
— Зачем ему это, вашему Пете?..
— А на засол!.. — прогнусил ликующий голос. И в трубке раздались короткие гудки...
Так вот, с большой долей уверенности смею предположить, что слухи о предварительной продаже тел пошли именно из Алма-Аты и даже в художественную литературу просочились. Это теперь тоже часть легенды о Васе-Чечене.
...а вблизи, не из-за забора — в первый и последний раз, — видел я его на стадионе «Спартак», в начале 60-х годов. Он сам уже не играл, только судил матчи.
Массовый спорт в те времена поощрялся, вокруг стадионов устраивались открытые спортплощадки, где проводились бесплатные матчи команд самых разных уровней.
По волейболу, баскетболу, городкам...
Отец как-то взял меня с собой на такой открытый — для всех горожан — баскетбольный матч, который судил Вася-Чечен. Мне уже шел десятый год, но давний мистический ужас вспыхнул в душе, когда я увидел вблизи Васю-Чечена.
Он восседал со свистком во рту на обычном табурете, как раз перед центральным кругом площадки, и неотрывно следил за игрой. А вот я той игры так и не увидел толком. Инстинктивно прячась за отца, сбоку, но очень пристально я разглядывал Великана, героя нашего детства.
Даже сидя на стуле, он возвышался над стоявшими рядом болельщиками. Возвышался даже над отцом, который и сам был роста не маленького — за метр восемьдесят...
Не огромные руки, не могучие плечи теперь поражали меня, но — лицо. Я впервые по-настоящему увидел его, это громадное, грустное лицо великана из древних сказаний. Оно, казалось, как сама земля старинных преданий, было изрыто глубокими морщинами, темными выпуклостями и впадинами.
А в одной из самых глубоких впадин жили — глаза. Они были огромные, грустные... и — какие-то совершенно неотсюдные... нездешние, неземные глаза. Что он судил?.. Игры каких лилипутов пытался понять и рассудить их? зачем все это ему, пришельцу из другого измерения, из другой эры, помнящему, наверное, иные великие племена, иные народы?.. — Кажется, такие или похожие на такие мысли проносились во мне и не давали следить за игрой.
на обратном пути я спросил отца:
— Ты видел, к а к а я у него голова?..
Отец, хорошо почуявший мое состояние, ответил в тон, но с добродушным юморком:
— Да-а, как у коня... не меньше...
— Ты что! — возмущенно выкрикнул я. — Коней т ог д а не было, т о г д а были другие!..
Отец внимательно поглядел на меня, удивленно покачал головой и ничего не ответил...
Зачем я это теперь вспоминаю?
Даже себе не отвечу.
В России мелочность, суета, распродажа всего и вся, кишение обезличенных толп, как на предметном стекле микроскопа... а он все всплывает из памяти, тот великаний образ — образ неотмирно- го существа, восхищавшего детское воображение...
Словно бы и теперь он способен, словно он один способен примирить, угасить собою все наши мелочные сегодняшние страстишки...
Но ведь он рухнул... рухнул он, тот ослабевший костяк, рухнул под несоразмерною массой!..
Значит, он был н е п р а в и л ь н ы й в этом мире? Так почему же все видится он, видится издалека? — молчаливый, печальный великан, медленно уходящий в горы...
...уходящий вдаль со своей верной подругой...
...а мы, пучеглазое восторженное племя, все глядим ему вслед из щелей забора...
...мы взволнованы небывалым видением, воочию сошедшим со страниц любимых сказок, легенд, преданий...
...мы словно бы ожидаем его возвращения...
...и даже не его самого, а той самой силы...
...той самой силы и благородства неведомых великанов, которые обречены...
Да неужели же так непоправимо обречены? —
На грусть, неуют и, в лучшем случае, на досужее изумление в иных, сильно сузившихся временах?..
...в иных племенах...
...в иных именах...

* * *

...движется тяжко
Лентопротяжка,
Принтер бумагу жует...

29. Колбасит и плющит

Бумагу жует, смыслы жует весь «цивилизованный» мир, а не только заурядная оргтехника. После Коперника, когда мир сузился и человек оказался вовсе не пуп вселенной, вокруг которого крутится все, а ничтожная песчинка в мироздании, изменились масштабы смыслов и замыслов. Поуменьшились вместе с человеком.
Запросы стали земными, житейскими. И большинство открытий оказалось связано с бытовыми надобностями. Чаще всего гигиенического, интимного свойства. Ну как женщины обходились без прокладок с крылышками? Уму непостижимо. А как жили без памперсов и не вымерли? Вообще непонятно. А как перемогались без грандиозных сериалов? Такого не может быть, потому что не может быть никогда!
А ведь было, было... и задачи ставились грандиозные, и даже иногда решались. Дикари были, не понимали, вот и занимались глупостями. Давали себе засохнуть. Памятники были, а не люди... так и застыли...

* * *

...Белый конь у краешка заката
Постучал ногою по скале,
Понял — там обрыв, туда не надо...
И стоит, как памятник, во мгле...
(Индюк на «Пленэре»)

* * *

— А ты целовался с девушкой?.. Ты хоть когда-нибудь целовался с девушкой?
— Никогда, ни разу...
— Хорошо бы поцеловаться... хорошо бы хоть раз поцеловаться хоть с одной девушкой!..

* * *

Реклама ЗАГСа:
«Поцелуи брачные!
Сочные, горячие!
С брызгами, как лето,
Как летняя котлета!..»
(Индюк «Наблюл»)
Я людей ненавижу культурных,
Я стою на свободных котурнах...

* * *

«Семейный секс». Пропаганда здоровья.

* * *

Жена. Отразимая женщина.

* * *

«...от какой такой тоски
У мужчин растут соски?..
От какой такой печали
Баб целуют мужики?..»
...спросили...
...не отвечали...
(Индюк недоуменный)

* * *

Индюковы афоризмы и наблюдизмы:
Сценка в кафе: кофе с маньяком.

* * *

«...они любились долго и счастливо и кончили в один день, одновременно...» —
Апофеоз секса!

* * *

...и Люба взглядом суженым
Любовалась суженным...

* * *

Лифчик — «тительница».

* * *

Завет многоженцев — «Не складывайте все яйца в одну корзину».

* * *

Женщины... удивительные существа... они всегда голые!
Им всегда: «Надеть нечего!..»

* * *

...а на асфальте телочки
Одеты все с иголочки!..

* * *

Горюче-смазочная слеза. Жирная, черная... от косметики.

* * *

...сейчас волновало другое. Всех ожидало воистину судьбоносное решение.
Племя покорно уселось у подножия великих Гор и ждало. Молча и тягостно ждало решения Великанов.
И оно дождалось его. Старший Великан наклонил снежную шапку и тихо молвил:
— Вы пойдете короткой дорогой, на Восток, будете обживать Мшистую Долину. Там хорошие пещеры, не пропадете. Для начала мы вам поможем — и едой, и обустройством. А твое племя, — он кивнул в сторону обомлевшей Капельки, — отдалится на юг, на другую реку, и ты больше не встретишься ни с матерью, ни со своим прежним племенем. Такая твоя планида.
Твое племя намного моложе племени Ура, всех собравшихся здесь. И твое племя поступило неправедно, приговорив молодую женщину к мучительной смерти за пустяковый поступок... а если вглядеться в эту чудную историю, то он даже красив по-своему, твой поступок. Ну чем помешала роспись по бокам Считальной Скалы?
Жадность затмила глаза твоего племени, — Великан опять кивнул в сторону Капельки, — и жадность может его погубить. Не сразу, конечно. Но жадность — это одна из самых опасных болезней на земле. Мы вынуждены будем это сказать им. Поймут — спасутся. А не поймут... что ж... значит, наше слово не было услышано.
Во всяком случае, мы посчитали, что нужно третье племя. И это будет твое племя, — Великан кивнул в сторону Зуба, а потом в сторону Капельки, — и твое.
Мальчишки ваши скоро подрастут, станут охотниками, поднимут малышек, а вы, — тут Великан опять кивнул в сторону Зуба и Капельки, — народите новое, сильное, совсем другое племя. Север — ваш. Пещеры обжиты, ямин-ловушек ты, Зуб, успел нарыть... проживете. Змея мы от вас уберем, не опасайтесь. Он пойдет с ними, — Великан кивнул в сторону основного племени. Идите. И не бойтесь ничего. Плодитесь, вырастайте в новое племя... так сложилось, так надо...

* * *

В ночном эфире, по одной из скользких программ с условным названием «Голоблядица», молоденькая тварька самозабвенно щебетала про то, как это славно — мастурбировать паприкой...
Ну, прямо романс: «Не попрекай меня паприкой...»

* * *

...и там же, попивая виски, закинув голую ногу за ногу, другая
тварька предложила новое бабье шоу: «Лучшие месячные года»!

* * *

...а третья предложила поставить Мистерию: «Херакт и секс-бомба».
Было весело, остроумно.

* * *

Было весело, остроумно... а потом стало страшно. Одна из тварек разразилась рыданьями — у нее нормального оргазма никак не выходит!
Из страшной исповеди, пермешанной черными (от косметики) рыданьями, прояснилось следующее: ей надоел просто секс. (Ни о какой любви, естественно, тут не вспоминалось.) Ей подсказали выход — садо-мазо. Попробовала мазохизм, похлестали ее плеточкой, не понравилось. Садизм понравился больше. Роль «Хозяйки» с плетью в руке конкретно ей подходила. Но... какая-то грубость, непритязательность «чудодейства», слишком уж простое причинение боли партнеру (просто физической боли, и только) — все это претило ее утонченной натуре. И вот, наконец, она поняла, в чем дело.
Разобралась в себе...
Оказывается, ей страстно хотелось угнетения партнера не физически, а — морально. Вот где скрывалось жало ее натуры! И она его обнажила. — Именно моральное угнетение вливало яд в это жало. И было тщательно продумано несколько способов воплощения.
Она долго и сбивчиво перечисляла все эти способы, но, почуяв, что слушателям уже неинтересно, вдруг вытерла слезы и совершенно ровным, хотя и змеиным шипом рассказала самый действенный метод.
Метод заключался в том, что она мастерски научилась доводить партнера в постели до почти полной готовности к семяизвержению, но в точно расчисленное мгновение вдруг шептала с презрением бедняге на ухо, что у него слишком маленький пенис, что он слишком плох и слаб как мужчина, и вообще ничего из себя не представляет, и она жалеет, что допустила его до своей драгоценной плоти...
У бедолаги в шоковом состоянии все, естественно, опадало, страшно униженный, он начинал потеть, бледнеть, заикаться... она сталкивала его ногами с кровати на пол... и вот именно в это мгновение в ней бурлил, огненно закипал и мощно сотрясал ее всю великолепный оргазм!
Собрание тварек в телестудии восхищенно ахало. Это же надо! Так научиться испытывать оргазм не от того, что мужчина щедро опустошает себя, орошая семенем ее плоть, а от того, что мужчина именно не кончил, не испытал наслаждения, но получил одно лишь страшное унижение взамен ее подлому кайфу!
«Так им и надо! Все мужики сволочи!..» — наперебой ликовали тварьки, чуть ли не облизывая еще недавно рыдавшую рассказчицу. Глаза ее были совершенно сухи, жестки и беспощадны. Она
Чувствовала себя Победительницей. Тварью из тварек.

* * *

Конфетки-бараночки,
Нимфетки-поганочки...

* * *

— Поехали, обжоры?
— Поехали. В офшоры!..

* * *

Кроманьонцы, кроманьонки... дерьмовочки...
..............................................................
…Неандертальца ищу!
 
* * *

Звезды нежность не продают. Продают поп-звезды.

* * *

Поп-звезда — поп, на телешоу блистающий словами и крестами.

* * *

Надену шаровары,
Затею шуры-муры…

* * *

Дискуссия русистов:
— Фиту верните!..
— Ижицу!..
— Еръ!..
— На херъ!..

* * *

Я людей ненавижу культурных,
Я стою на свободных котурнах!..

* * *

Грудастая, многодетная мать — «Ваше Плодородие...»

* * *

Пожалуй, рифма: Куманек — ума нет. Рифма?.. Пожалуй, рифма.

* * *

...уже закрылися сортиры,
И платны баушки ушли,
И подворотнями эфиры
Поплыли в небо от земли...
Москва, Москва, пошто зловонна
Палена водочка-слеза?..
О, испаренья ацетона
И аммиака в небеса!..

* * *

Кухня... Неточное слово. Без вкуса, без запаха. Надо — Нюхня!

* * *

— Оперетта? Это место, где противные тетьки и дядьки очень лживо поют?..

* * *

Шагают шикарные брюки,
А в брюках шикарные штуки
Динариев, долларов, евро...
...в диспансер пора бы мне, в невро...

* * *

Кишечный курорт: «Златы Говны». Главное снадобье — касторка. кишокотерапия.

* * *

...больничный рацион, заметь,
На гречке и пщенице.
Я понял, чтобы не болеть,
Нужно жить в больнице...

* * *

Телефон работает — значит, ты жив. Если нет — подумай.

* * *

Уровень писательской изощренности детективщиков (обдумывание козней, подлостей и преступлений) — тайный уровень авторской подлости.

* * *

...а умеют ли животные предавать? Ну, вот как человек: с кознями, подлянками...

* * *

Столько правильных мыслей, как в самом раннем творчестве, я, наверно, не высказал потом за всю дальнейшую жизнь. Вот начало:
...мясо, масло, молоко
Достается нелегко...
...нужно честно потрудиться,
Чтоб рублем своим гордиться...
...а пройдохам и ворам —
Стыд и срам!...
Это было правильно. Непререкаемо и нерушимо! Или лирическое-фантастическое:
...лягушки квакают вдали,
И паровоз лежит в пыли...
(после крушения, кажется)
Первые стихи (лет 10-12-ти от роду) правильны и просты. С тех пор стал писать значительно хуже, то есть сложнее. Нагруженнее смыслом, звукописью, тропами. Хочется опять простоты... только, как бы это... без тошноты.

* * *

Из юности, на танцплощадке...
Как хорошо под вой и свист
За танцплощадкой кинуть палку!
Есть секс, есть сакс, есть кекс, есть твист,
А мне опять жалейку жалко...

* * *

Страх плоти острее страха души. У души и страха-то, кажется, нет. Чует: она бессмертна. А плоть побаивается того, что она, кажется, смертна. Но ведь и это неправда. Так ранний Заболоцкий писал о плоти: «Из берцовой из кости будет деревце расти».
Плоть также в вечном круговороте. Но страх плоти потому острее, что жизнь ее — прерывистая. Если душа — постоянный ток («Божественная энергия»), то плоть — ток переменный. «Я так думаю...»

* * *

Как жизнь в России? — Колбасит. Плющит. Оттопыривает. Крутяк!

* * *

— Дуры! Кошелек — это место для вора. Прямая наводка на деньги!..
Не слышат. Не понимают. Зато понимает — «щипач».

* * *

Паршивочку
На шишечку...

* * *

Вот скоро мода грянет: так раздеть (или одеть) девушку на подиуме, чтобы все было глухо закрыто. Только лобок открыт.

* * *

...а первые девочки были чистенькие и домашние...

* * *

...все тот же привокзальный, серый прах,
Буфетчиц озабоченные личики,
И своры рыщущих ворон на всех путях,
И поездов собачьи переклички...

* * *

Если совести хватит, в России станут всем выжившим выплачивать компенсации, как жертвам перестройки, междувременья, межтысячелетия. Вот как немцы узникам концлагерей. Всем уцелевшим. За одно то, что жили в эти годы...


* * *
«Завидую Царю и Отечеству!..»

30. Шатуны

Отечеству посвящено столько стихов, что из них при надобности можно выбрать себе любой предвыборный лозунг. На каждый вкус — левый, правый, консервативный, либеральный, западнический, почвеннический... уж чего наваяли, того наваяли!
Отчизна такая, полный плюрализм и полифония сознания!

* * *

Левый кричит: «Отчизне посвятим... прекрасные порывы!..»
Правый орет: «Прощай, немытая Россия!»

* * *

А Есенин якобы насвинячил: «Радуясь, свирепствуя и мучась, // Хорошо живется на Руси...» — Это не лозунг уже, это высшая степень артистизма! На Западе что? На Западе — скука. Сытые свинки, которых Всевышний и не гладит даже, а просто так, со скукой наблюдает за ними. А русских «артистов» — с интересом наблюдает. Порой огреет кнутом для порядка, но иногда — и погладит. Приласкает. А что на «добропорядочных» свиней-то глядеть? Чему тут радоваться, веселиться? Скука...
Точно переведи сытому европейцу смысл этих есенинских строк — с ума начнет сходить. Ужаснется, запутается, не поймет: как так можно жить? И еще утверждать, что так жить — хорошо!.. 
А русскому ничего объяснять не надо. Все ясно испокон веков.

* * *

...Все слушали, но молча, печально склонив головы. Перечить Великанам нельзя, это ведомо испокон веков. Молчание длилось, длилось, длилось, и казалось, конца ему не будет. И вдруг несчастный Урыл прервал это молчание истерическим воплем:
— А как же я? А мои дети? А моя жена, Угляда, она что, так и останется там?.. Это все Зуб, проклятый Зуб... и эта... тварь приблудная!.. Зуб ее привел, вот пусть и спит, и живет с ней, а не с моей Углядушкой... хватит ему и одной бабы... верните мою бабу, верните!.. или хотя бы пустите к ней!..
Как ни подл и низок был Урыл, всем соплеменникам стало его жалко. А втайне — он ведь высказал потаенный ропот племени, пусть нелепо, только для себя, но высказал: никому не хотелось вдруг, ни с того ни с сего покидать насиженные, родные места и начинать обживать новые. Как там еще сложится?.. И почему мудрый Ур не приказал сразу выгнать из племени эту приблудную? Стар стал Родоначальник, скоро надо менять его, надо менять...
А Урыл все повизгивал, переходил на бессильный рык, а потом снова срывался на умоляющий полуплач-полувизг. Великаны словно не слышали его. Они молчали. Но они слышали все, и, когда, наконец, Урыл упал на колени и зарылся головой в снег, старший Великан, словно очнувшись от глубокого сна, молвил медленно и спокойно, совершенно бесстрастно:
— Ты недостоин своей жены. Ты не муж и не охотник. Но ты все равно сгодишься в своем племени. Ты будешь сторожить скот и костры... а потом и женщина для тебя найдется. После гибели ваших охотников несколько женщин стали свободны. Утешишься. И встань, не разжалобишь... а вот Зубу нужно много детей, ему мало будет теперь одной женщины (тут Капелька вздрогнула, но ей хватило сил и ума не выказать женской жадности и обиды), племя должно быстро расти. Дети от этой — Великан указал на Капельку, — вырастут и зачнут от детей той, окровавленной, оставшейся в пещере. Она еще молода и сможет родить добрый десяток детей. И эта, новая, тоже народит. Будет новое племя, которому ты, — Великан указал на Зуба, — станешь во главе нового племени, новых людей...

* * *

Люди и страны разные, очень разные... Аввакум писал в одной стране, Розанов совсем в другой... и музыка была у них разная. Как и страна. Тот — еще только при Расколе, этот — уже в Расколе.
В новом. Глубоком. Старинном и, наверное, вековечном...

* * *

Выпил. Много. Глянул в зеркало. Какой?
Деструктивный. Асоциальный. Асимметричный.

* * *

— Как жил ты, лабух?
— Носил кальсоны, писал канцоны, лабал шансоны...
— И все?
— И все...

* * *

Клипы и всхлипы...

* * *

Казус и подлянка истории, сожизни мужчины и женщины. Вот, например: женщина исстари кладет после гостей тарелку в тарелку, стопкой. А зачем? Мужику такое и в голову не придет. Отнесет в кухню всю посуду поочередно, не ленясь. Потому и моет ее лишь с одной стороны. А потом не понимает — за что его баба гнобит?
— А-а! Опять тарелки с донышка не мыты!..

* * *

На всякого прометея своя орлица...

* * *

Вроде бы и права баба, но ведь первоначальная лень, глупость и подлость шли именно с ее стороны! Зачем было стопкой в жирное класть? Вот казус истории (один из), вот недоумение и червоточина семейной жизни. А сколько их таких, почти незаметных, но в начале, как правило (как в истории с библейским яблоком) — баба. И этот казус — всюду, в повседневности...
Вот досада, вот разница подхода к жизни кроманьонца и неандертальца.

* * *

Тревожны те стихи, где нет природы,
Там подоплеки снов обнажены,
Там голые, как в страшных снах уроды,
Подмигивают мысли-шатуны...

* * *

Роман написал... подумаешь! Роман любой дурак напишет, особенно на компьютере, — садись и выщелкивай очередной домохозяйкин сюжетец. Подлый, как правило.
А ты вот Рассказ напиши! Дело тяжкое, неблагодарное, малоденежное, но зато...
А вообще, где он, Великий Русский Рассказ?

* * *

...финотчет сдал. В любви объяснился. С министром поговорил. Жене наврал. Был невразумителен. — Везде.

* * *

Зубная помада.

* * *

Кокетство — тонкая связь, интерфейс между животным и человеком.

* * *

...пупырышки и папилломы на теле иногда возбуждаются, и тогда их хочется почесать. А присмотрись — эти пупырышки (красные по большей части), это же члены, членики на теле мира...
Но они же чешутся! Как их не почесать?..

* * *

Харизма маразма. Обаяние старости. — И такое бывает!

* * *

Огруз, набряк.
И стал — добряк.

* * *

Мир, где не будет тайн, будет лучшим из миров. — Открытый настежь, простодушный, доверчивый...
Как очень немногие из лучших сейчас.

* * *

Во сне. Ребеночек маленький, как мышонок, в чистенькой такой, черной галошечке с красным нутром — плывет по дождевому тротуару, как по реке. А рядом мамаша идет, радостная, смеется: «Ну и что, что маленький, как мышонок? Зато какой хорошенький, живой...»
Все — радость!

* * *

Луч, сверкнувший и отскочивший от ручных часов, просит солнечных стрел. Железные постыли, блин... где солнечные часы?

* * *

Империя повторится. Хотя бы потому, что так быстро после перестройки выросло поколение, которое относится к «советскому» поколению точно так же, как в 20-х годах комсомольцы относились к «старорежимному». И строили новую Империю. Построили, а она вновь оглядывается на дореволюционную, имперскую, «старорежимную».
Все повторяется. Все повторится.

* * *

Как недосказал последний партийный златоуст:
«У нас сколько КПСС ни создавай, все равно КГБ получится».
 
* * *

Крик отчаяния в городской управе: «Управы на вас нет!..»

* * *

Первосвященники, первозащитники... первые люди!

* * *

А что, если Дантесу даровали долгую благополучную жизнь за смерть Пушкина? Мэр города, богач, уважаемый во Франции человек, доживший со своей Катей (родной сестрой Натали Гончаровой) до глубокой старости и пристойно почивший в своей постели — убийца Дантес!..
В родном городе есть музей его имени, где выставлена лишь одна книга Пушкина — «Гавриилиада». Лишь одна.
Но за что Дантесу было даровано столь поразительное благоволение земной судьбы? Сдается мне, кое-кто из попов согласился бы (молча) с таким раскладом — воздаяние за страшное богохульство юного русского гения.

* * *

Выкрики из ниоткуда:
— Высокопоставленная возвышенность...

* * *

— Время — победа над вечностью... временная победа...

* * *

— Цинизм — благородство слабого...

* * *

...но прекраснее акулы
Величавый Крокодил...

* * *

— Звезда Полынья!..

* * *

— Лицо цвета хакера...

* * *

— Здрастье, здрастье, здрасте, здрасте.
По углам не пидорасьте...

* * *

— Согрей мне яйца, жено, высиди, жено, дитятечку!..

* * *

Реклама в газете: «Удовлетворю всех!»

* * *

«...в эпоху, под названием "Рекламная пауза", было...»
Ничего не было.

* * *

Мини-басня
Телок, загрезивший о телке,
Забыл меж сладких грез о волке.
«По чину ль греза?» — взвесил волк
И был телку предъявлен...
Щелк...

* * *

В самых оголтелых большевиках (типа Ленина, Сталина, Троцкого) самое лучшее — их капитал. Один на всех «соборный» капитал, этакая ба-альшая сберкнижка под названием «Капитал». Там еще долго их счета не иссякнут...
Хотя сами-то они уходили в мир иной практически нищими. Оголтелые фанатики упивались не деньгами, как нынешние, а идеями. (Впрочем, кое-кто и в пивных упивался.)

* * *

...есть и еще властелин твоих судеб,
Циник, поэт и бунтарь,
Спиртом зовут его русские люди.
Царь!..

* * *

...так Зуб, неожиданно для себя, в одночасье стал Родоначальником. Но их разводили в разную сторону, разводили сами Великаны, и он не мог теперь ни возразить им и не мог не распрощаться со старым верховным другом, с прежним Родоначальником Уром.
Они подошли друг к другу, горестно обнялись, помолчали и тяжело, не оглядываясь, побрели в разные стороны. Так же молча Зуб обнял своих сверстников Искра, Бега и Быстра, и они также разошлись, понимая, что никогда в жизни больше не увидятся. Запрет Великанов священ. Это обсуждению не подлежало никогда.
Уже вечерело, а миновать три перевала в сгущающихся сумерках казалось непреодолимой задачей. Но деваться некуда. Хорошо, хоть мальчишки у Зуба выросли сильными и быстрыми, и отец приказал им бежать к родной пещере втроем, не оглядываясь. Только на последнем перевале наказал разводить время от времени костры. А еще, по приходе на стойбище, навестить истерзанную Угляду в бывшей пещере Урыла и покормить малых ее детишек, которым разрешено было остаться с больной матерью. Остаться теперь уже навсегда... 
Сам Зуб взвалил на плечи торбу с хорошо укутанными малышками, а Капельке дал только корзинку с мясом. И они пошли. Новые, на ослепленной и обнадеженной первым снегом земле, люди...

* * *

...Маркс считал, что евреи как нация должны раствориться в человечестве. Со всем их мессианством. Теперь идеологи-атлантисты пророчат русским с их Русской Идеей (тоже мессианской) подобную участь.
А давайте начните-ка с Китая. Или с исламского мира. Слабо? Да разнесут в клочья, 11 сентября детской сказкой покажется.
С русскими так можно, кажется. Пока.

* * *

«Капитал» Маркса вдруг стал одной из самых востребованных книг на Западе. Опомнились! Не одним Адамом Смитом жив рынок. Произошла, наконец, всеобщая девальвация дензнаков, не обеспеченных ни товаром, ни золотом. Но прежде — оборотничество и обнищание идей.
У Маркса как было? «Товар — деньги — товар». А как перевернули мировые финансисты? — «Деньги — товар — деньги». Ну вот откуда деньги вначале? Ты создай вначале товар (да хоть топорик неандертальский, обработанный по-особому, «модернизированный»), потом тушу мамонта им разделай, а потом обменяй кусок свежего мяса на... хотя бы на юную кроманьонку. Это и будет плата. Тогдашние натурализованные деньги.
А потом эта кроманьонка нарожает детей, и ты с ними вместе две дюжины супертопориков обменяешь на дюжину подросших кроманьонок из соседней пещеры — жен для твоих сыновей. И разветвится племя, и разрастется твоя страна, и принцип: «Товар — деньги — товар» будет работать, пока очередные прохиндеи и оборотни не перевернут его с ног на голову...
И тогда рухнет кроманьонское мироустройство... и тогда снова и снова будешь орать во всю глотку среди кишащих кроманьонцами гулких пещер, пустынь, городов:
«Неандертальца ищу-у!..»

* * *

...цена человеческой жизни копейка.
А ты из копейки поди-ка, сумей-ка,
Сложив, перемножив ли, вырастить Рубль!
Тем паче — валютный... а люди...
Что люди?
Ротатор в работе, истера на уде*,
Покрутится «матрица», свертится дубль...
* Пояснение для современников: истера — матка, уд — член. Др.-рус.

* * *

Видение:
Как люди в белых простынях, ночами бродят памятники.
По площадям бродят, по кладбищам бродят, стукаются лбами...

* * *

Кто страшнее — разведчик или разбойник? Э-э, тут все упирается в масштаб, в размах и объем содеянного тем и другим, а главное — в последствия содеянного.
А так, по сути — один черт.

* * *

...осторожно, осторожно, осторожно —
Звездопад!..

* * *

А в Лозанне едят грибы с глазами?
В Рязани почему-то едят. А в Лозанне?

* * *

Человек разваливается на ходу. Зубы выпадают, волосы... А он — смеется.
А почему? А потому что — вечен.

* * *

...дом сколотил — гроб сколотил,
Надежный, добротный гроб,
Жену схоронил, детей схоронил,
Воссел на загробный трон...

Мужское и женское
Споры бывают разные — заурядные, тут же стирающиеся в памяти. Бывают споры «так себе» — от не фиг делать, что называется.
Но бывают и судьбоносные. Вот как спор «осифлян» (сторонников Иосифа Волоцкого, так называемых стяжателей) и нестяжателей — сторонников Нила Сорского («заволжских старцев»). Этот спор не разрешен и доныне. Я писал об этом и не хочу повторяться.
Но вот давно не дает покоя иной спор, не спор даже, а словесное и мысленное сражение 18 века — сражение Ломоносова и Сумарокова, растянувшееся на десятилетия. Об чем сей спор был? А так, о «пустячке» — о четырехстопном ямбе. Это потом, после «Евгения Онегина», четырехстопный ямб стал как бы непререкаемо главным в русской поэзии. А тогда... тогда все еще неоднозначно было.
Только-только Тредиаковский и Ломоносов ввели силлабо-тонический стих (после полутора веков царствования в русской поэзии чудовищной польско-латинской силлабики, совершенно чуждой русскому уху), как тут же возник маленький, вздорный, на первый взгляд, вопросец — а каким должен быть четырехстопный ямб? С мужской рифмой, с женской?
Ломоносов утверждал — непременно с мужской. И мощно подкреплял это в стихах:

«Открылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна».

Сумароков же «увлажнял» этот ямб женской рифмой. Не шибко талантливый стихотворец, он все-таки с помощью своих сторонников, поддержанных самой могучей, как всегда, женской образованной аудиторией, формально победил в этом долгом споре. И даже не столько он, сколько воистину раскрепощенный (не шибко чествуемый у нас в силу известных причин) Барков. Да-да, тот самый «похабник» Барков, чьи стихи расходились только в нелегальных списках, хотя был он фигурой значительной, членом Академии российской словесности, переводчиком Горация и проч. И самое грустное (быть может, всего лишь легенда), что осталось в памяти потомков это его двустишие, свернутое трубочкой и найденное у него в заднем проходе, когда вытаскивали полуобгоревший труп из камина:

«И жил грешно,
И помер смешно».

Барков Барковым, но свободный его стих, как бы само собою минуя Хераскова, Сумарокова, того же Ломоносова и даже Жуковского, перешел, «привился» — мощно развился у Александра Сергеевича Пушкина. А про Баркова, прямого предшественника А. С. Пушкина, даже в литературной энциклопедии сказано почти комическое: «Барков. Иван Семенович (или Степанович?..)».
И вот, мраморная плита гениального «Евгения Онегина» словно бы насмерть придавила четырехстопный ямб с мужской рифмой. И «бабье» начало пошло отмерять свое торжественное восхождение по ступеням русской поэзии — до наших дней.
Боюсь, не скоро опомнятся современные и будущие поэты и поймут, что не все же называть Россию женщиной, матерью, девой, женой...

«О Русь моя, жена моя...»
(А. А. Блок)
Один только Лермонтов, кажется, сумел с мощью, не уступающей пушкинской мощи, создать равноценный «Онегину» шедевр — поэму «Мцыри». Вот уж где мощь «мужского» четырехстопного ямба проступила во всей своей полноте и убедительности:
 
«Старик, я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас...»

Увы, мы все так привыкли к более «сладостному» и женскому стиху «Онегина»:

«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог...»

Так привыкли, что сами не осознаем своей скрытой силы — силы мужской. Я не поленился прикинуть — сколько «мужских» стихов и песен в русской лирике и сколько «женских». примерно восемьдесят процентов «бабьих» вздохов и рыданий, и примерно около двадцати «мужского» рева, рыка, помахивания «палицей», типа:

«Эх, дуби-инушка, ухнем...»

Вот такие споры на руси случаются. Судьбоносные. На все духовное состояние страны такие споры влияние оказывают. Вот только мы не всегда к ним прислушиваемся, Ох, далеко не всегда... олухи...

* * *

«Бесплатный человек...» Странно. Вообще-то человек — бесплатен.

* * *

Небесное — не-бесово?

* * *

...да само небо нечисто перед Богом!..

* * *

— Милицанерша!.. Погоди!..
Идет себе в мундире
С бутылкой сливок на груди
Наисладчайшей в мире...

* * *

Открытие за открытием: молекулы, атомы, кварки — и еще, и еще, и еще...
Человек изнутри ковыряется, вылупливается из внутреннего, малого яйца этого мира.
Для чего?
Наверно, для того, чтобы попасть во внешний, большой мир...

* * *

Дуга тишины

...в семидесятых годах поселили меня, первокурсника, в знаменитую общагу Литинститута, в одну комнатенку с пренеприятнейшим типом, молодым поэтом. Я тогда (перед отъездом в Москву на учебу) пережил тяжелую травму — прямо из пьяной драки замели в ментовку, позвонить родителям и беременной жене не дали, избили дубинками, наунижали...
А утром старинная каталажка с решетками привезла меня во двор — за штрафными деньгами. Отец с матерью были осунувшиеся, жена с ума сходила, а тут — ве-езут, так тихохонько, а потом ведут через весь престижный аадемический двор, ведут непутевого сынка в наручниках два ментяры... Какой позор для отца!
— Как же ты будешь один жить, в Москве, без присмотра, если здесь, при беременной жене вытворяешь такое? — только и спросили родители. и я, казнимый, дал клятву — не пить, не безобразничать. (Хватило ума поклясться только на первый семестр.) Я сбрил бороду, коротко подстригся и поехал в Москву, полный честных намерений все свободное время сидеть за учебниками и в библиотеках.
А тут... тут соседушка дорогой! Лежит на кушетке, пьяный в дымину, с цигаркой в углу рта, и принимает друзей — таких же пьяниц, а еще и шлюшек (они в те годы что-то прельстительное находили в поэтах и валили, бывало, толпами в наше нищее жилище).
Я пытался поменять соседа, но все места уже были распределены. Скрепя сердце остался. На пьяные выходки отвратительного соседа не обращал внимания, допоздна засиживался в библиотеках, как и обещал родным, на провокации сокурсников и прельщения девушек не отвечал.
Со временем стал замечать — а мой соседушко не так уж и отвратителен и глуп, как поначалу показалось. В редких беседах мы даже что-то общее стали находить. И я окончательно смирился с его пьянками-гулянками. Потом выяснилось, что он еще и талантлив, пьнчуга пропащий. А со временем (уже после первой — «трезвой» сессии) мы с ним и попивать вместе начали. И никакой он не пропащий оказался, а просто сильно (тогда) пьющий, но очень тонкий человек.
И вот я стал замечать нечто из ряда вон выходящее: в редкие трезвые вечера, когда не донимали собутыльники и навязчивые девицы, — в редкие спокойные вечера стало вершиться... чудо, что ли? Теперь, во всяком случае, так мне видится.
Я садился в своем уголке, зажигал свою лампочку, сосед зажигал лампочку в своем уголке, и мы... писали, «творили». Ах, как страстно, как сильно, как чисто и молодо тогда писалось! Порою до утра засиживались. Писали и каждый сам по себе, разумеется, но в те, совместные вечера — я это физически стал ощущать! — меж нами стала возникать, словно сама собою протягиваться через всю комнатку... Дуга Тишины. Я это явственно ощущал — мы бессловесно, незримо помогали друг другу. И кажется теперь, что самые лучшие стихи — и у меня и у него — были написаны именно в те годы. Ну, если не самые лучшие, то самые чистые.
Потом я искал объяснение этому феномену и, кажется, нашел отчасти. Мы оба Тельцы. Я Слава, и он Слава. И жен, не сговариваясь (живя уже в разных городах), выбрали: я Наташу (царствие ей небесное), и он Наташу (царствие ей небесное). И обе они родились под знаком Рак... от рака и скончались...
Понимаю, это далеко не полное объяснение, но так уж по судьбе совпало. мы стали и остались друзьями на всю жизнь. И теперь, собираясь порою за одним столом, пьем вначале за родных и друзей, которые уже не с нами, а потом — за Коменданта. Да-да, за простого коменданта общежития, чуть ли не силком втиснувшего нас — не шибко подходивших, казалось, друг другу — в одну комнатенку, где потом и стало вершиться это чудо — Дуга Тишины.

* * *

...много в сиськах есть веселого,
Солнышком превознесенного,
Разъяренного веками,
Обостренного сосками...

* * *

Картина салом: «Запорожцы на отдыхе»

* * *

— Мало е...тесь! — крикнул Начальник в зал. — Мало, сволочи!
Страна вымирает, демография — швах, а вы? Ай-яй-яй!..
И не стыдно?..»

* * *

— Ну дай, хоть немного, ну хоть на боку!..
— Каков лежебока! Не дам. Не могу.
Сперва не могу. Потом не хочу. Потом не желаю...
— Да я заплачу!..
— Тогда я могу, тогда я хочу, тогда я желаю,
Тогда я молчу...

* * *

— Что сейчас модно в мире?
— В мире сейчас модно умирать. Смерть в моде сейчас.
— А что, сейчас война в мире?
— Нет, как раз не война. Как раз мир...

* * *

...педерастающее поколение...

* * *

Принес Индюк объявление в газету: «Зарифмую все». И дал образец:
Вновь японец, дебошир,
Глаз косит на Кунашир,
А другой свой глаз, шайтан,
Все косит на Шикотан,
Но, горяч и шевелюч,
Шевелится Шевелуч...
Стишки не взяли. — Политика. Толерантность.

* * *

Меньшевик — баба. Или пассивный пидор. Большевик — мужик. Хотя мужиков, по статистике, как раз меньшинство на земле, баб больше. Но большевики обитают не во времени, а в вечности. Это уже ушедшие или же еще не родившиеся особи. Это аморфная, неотсюдная масса. Совершенно беспринципная по сути. Принципы обретаются лишь на земле.
Но именно эта масса превозмогает живую, обитающую во времени земную массу меньшевиков. И вместе с ней превозмогает ту самую принципиальность, которую придумали земные, смертные существа ровно на срок своего пребывания на земле.
Меньшевистское время — часть большевистской вечности. Понятно, речь не о «ленинских» партиях, а просто — о «продвинутом» меньшинстве и косном вроде бы, аморфном большинстве.

* * *

— Ну милый, ну что ты копаешься?
— Ключик ищу...
— Какой ключик?
— От лифчика...

* * *

Вести себя как зверь, как животное, раскрепощенное от всех условностей, — вот счастье, вот потаенная, заветная мечта мужика.

* * *

Я ей, суке, что сука она, сказал.
А то разве не сука? Скажи.
Я, как пес, ее, суку, до дрожи лизал.
— Пес, дрожишь? — говорила. — Дрожи!..
А сама только млела, блаженно дыша,
Только кровь лакала мою.
Куража хотелось ей, балдежа!..
Дураку хотелось семью.

* * *

Генетики выяснили каждый двухсотый житель континента — так или иначе потомок Чингисхана. Чингис был не только могучий воин, но и производитель.
А что, если обязать олигархов осеменять население в принудительном порядке? Какая была бы россия! Сильная, хитрая, богатая, подлая...

* * *

...чахнет дева, огарочком тает...
Олигархов на всех не хватает.

* * *

— Сухой закон! Больше трех не собираться!..

* * *

С Севера — сирые, босые,
С Юга, с Востока — раскосые,
С Запада — взгляды косые...
Россия...

31. Песня как элемент геополитики

Россия — Европа — Россия... плюрализм, консенсус, стагнация, дефолт, санация...
Рынок!
Но вот тебе рынок, а вот песня — «Городские цветы». Замечательна там строка:
«...прорастают цветы сквозь асфальт...»
Очень верно подмечено. Весенняя, щемящая нота — жизнь, мол, всегда свое возьмет. Что особенно прелестно, здесь ни малейшей иронии. Я много раз слушал эту песню, и умилялся. Но однажды прошибло — а чему, собственно, умиляюсь? Что трава прет сквозь асфальт, что корежит его? Да, пожалуй, что так, этому и умиляюсь.
Не задумываясь особо, умиляюсь молодой жизни, ее дерзкому первоцвету, ее силе в борьбе с косной материей...
Но это я, русский человек.
А вот какой-нибудь Генрих или там Франц, где-нибудь в Лионе, Амстердаме, Женеве, переведи ему смысл — ужаснется. Да что же это такое! Что ж это за дорога? По ней что, сто лет не ездили? Или дорожники так скверно асфальт положили, что уже и не трава-камнеломка прет сквозь него, а весенние, стало быть — нежные! — цветы? Ах ты швайн, сволочь муниципальная! Куда городские власти смотрят? Кто понесет ответственность за аварийное состояние мостовой? Как можно ездить по таким дорогам?..
Остынь, милый Ганс, послушай, Луи, послушай и успокойся. Ты прав, ты на все сто прав — по таким дорогам не можно, никак не можно ездить.
Да и на то ли они положены, чтобы по ним ездить? Экая дикость! Россия велика, всю не объедешь. А коли уж всю ее не объедешь, то лучше и вовсе не рыпаться, а дома сидеть.
На малое мы согласные.
Итак, решено — будем дома сидеть, будем цветочками любоваться. Цветочками по весне любоваться — это настоящее, это метафизика. Тут космосом шибает, вселенная дышит, русская мысль, трепеща, пробуждается...
И чем же она пробуждается, русская мысль?
А — пустяком. Цветочком. А ежели он не просто один из тысячи летних цветов, а ежели он по весне распустился, да еще и асфальт проломил при этом — туши свет. тут уж бездной потягивает. Да для того, может быть, и асфальт так щядяще положили, чтобы цветы сквозь него по весне проросли?..
Ну, умысла особого, наверное, все же не было, но так уж у нас заведено: работа — не главное, главное — душа. А с цветочком, сквозь асфальт проломившимся, жизнь душевнее, это бесспорно.
Бедно живем?
Да, бедно, скудно живем, но бедность свою ни на какие коврижки не променяем. Так-то. А то — консенсус, менеджмент, маркетинг... это у вас менеджмент, а у нас — цветы сквозь асфальт. И поломанный асфальт никого не удручает.
Потому, что душевно проломан.
Конечно, и мы вкусно покушать не прочь, и нам на чудо-тройке промчаться не в обиду станет, но при этом не раздавить бы цветок, нежно возросший. А коли невозможно этакое совместить, то мы, пожалуй, цветок предпочтем.
Да, однако, предпочтем цветок.
Ибо в нем — душа и культура, а у вас — голая цивилизация. И, как знать, может быть, в этом хрупком цветке, бьющемся сквозь асфальт, сокрыт особый, только нам внятный намек? А может быть, в этом-то цветке и распускается, и благоухает чистый замысел. Ну пусть малая часть этого замысла — Замысла Божьего о России? Пусть, мол, хоть одна держава такой пребудет — все пойдут в цивилизацию, а Россия нет. То есть и она, наверное, тронется, но на цветок, на милый сердцу цветок оглядываясь...
И вот, когда на праведный Суд явятся народы и страны, что они предъявят Богу в свое оправдание? Что европеец Судии грозному в ручонке протянет? — Компьютер?.. Презерватив с усиками?.. «мерсик» лакированный? ...
«Изрядно, изрядно, тонкая работа», — молвит Судия.
И выставит в табель четверку.
А придет русский человек в суровой шинели, в походных сапогах с блинами родной земли на подошвах, и протянет... что? — лучший в мире автомат!
И Судия поставит пятерку.
«Почему дискриминация? — обидится европеец. — Русский плохо работал, полмира в страхе держал, мы от него в убежищах прятались, мы даже вынуждены были разорить его, окоротать экономически, в рынок втянуть, чтобы там, наконец, надорвался и рухнул его военно-промышленный комплекс, а Вы ему тут — высший балл. Обижаешь, Начальник!» — Скажет потрясенный несправедливостью европеец. И услышит в ответ:
«Да, по меркам вашим, по меркам земным, ты и чище, и аккуратнее, Дитрих.
А только Иван все одно Мне милее. Потому что — душевнее. Это уж по Моим, по небесным меркам. И знаешь, Сильвер, почему жил он так бедно, так неуютно? Потому, что больше, чем ты, Джон, сверялся с Моими, с небесными мерками.
Ты же его задавил, понимаешь? Ты же его собственными руками давил, машинами давил, шаблонами давил, а он только и знал, что сопротивлялся тебе и, как умел, старался быть верным Мне, Моему Ритму. Для того он и воевать хорошо навострился, и лучший в мире автомат изобрел, чтобы от тебя, Сэм, обороняться. Вот так-то, брат Ицхак. И не тебе его тут судить, а Мне, одному только Мне.
Контрацептив у тебя хороший, спору нет, и компьютер на плечах крепко сидит, это Я, дружище Бугенгаген, ценю. Да Я и балл тебе, вишь, не маленький выставил. Но что ты Мне для души принес, а? Вот то-то же, миленок Арнольд, для души ты Мне ничего и не принес. Иван, говоришь, тоже ничего не принес? Автомат, говоришь, такая же машина, только что страшная? Верно, говоришь, Диего, машина. А ты в дуло-то загляни, посмотри хорошенечко, что у него в дуле торчит?..
Вот то-то и оно — опять же цветок! У него и сквозь асфальт — цветок, и везде у него — цветок. Вот такой он, Иван, душевный человек.
И потому Я ставлю ему высокий балл. А ты ступай, ступай себе, Христофор, и будь своей долей утешен, а не то... как это у вас там, на земле, в суровых местах говорили? "По-плохому не хочешь, по- хорошему хуже выйдет".
Ты ступай, а Я цветок буду нюхать. Я им наслаждаться буду.
Голубенький, между прочим, цветок, из Европы, между прочим, занесенный — европейскими вашими романтиками. И самою же Европой забытый. И затрамбованный. А в России — в одной бедной России — этот цветок даже сквозь камни пророс!..»
Вот так скажет Судия.
И все поймут.
Не посмеют Там не понять, почему это ни хохот, ни гнев никак не разбирает русского человека, когда он слышит в репродукторе:
«Прорастают цветы сквозь асфальт...»
А то — консенсус, санация, стагнация, кризис...
То-то и оно, что — кризис.
А лучше бы — арабески, глиняные расписные таблички с цветами...
Неандертальцы, родные, ау-у!..

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

АРАБЕСКИ

1. Вступление в Игру...

Арабески... глиняные расписные таблички с цветами, с девятью арабскими цифрами...
Там зашифрован код мира. Код единственно верного сочетания этих цифр, некой волшебной и, скорее всего, очень простой формулы, которой не могут отыскать кроманьонцы. Код зашифрован...

* * *

Игра, азарт... это, скорее, из мира богов, чем из отраженного мира людей. В мире людей живет любовь, жалость, жажда справедливости... и боги этого не отменяют, но включают в себя, в свою Игру. Игра лежит в основе пантеистического мира.
Боги азартны. Лишь отблески их Игры просвечивают в многообразии земного мира. И даже в его виртуальной завинченности, которая смешно пытается ввинтиться в мир богов. — Потуги «компьютерных гениев», кроманьонцев...

* * *

Первичность Слова у христиан. Первичность Числа у мусульман. У арабов — арабески, девять чисел, в которых заключена тайна мира (в их комбинаторике). Тайное Имя (Слово) Бога — вот поиск Библии. Тайное сочетание чисел — поиск ислама. Но что первично?
Число ведь тоже надо сначала назвать словом, хотя бы мысленно.

* * *

Птица Ангел...

* * *

Кажется, приблизились к разгадке кода карты. Даже простые, игральные. Но еще ближе — загадочные карты Таро, принесенные откуда-то цыганами. Скорее всего, они были выкрадены у кого-то, Кого Нельзя Называть...
Впрочем, цыгане, похоже, и сами уже забыли, откуда они их вынесли и зачем...
И куда их несут...

* * *

А еще ближе подобрались к разгадке мира — кости... почему-то шестигранные. Об этом речь впереди.
Домино тоже шеститочечно — в максимуме своем. В домино костяшки с разным набором цифр, и это, казалось бы, расширяет возможности игры, но... в этой игре есть слабые (неумелые) игроки и более сильные (опытные). И в этом-то главная слабость домино. Этой игре можно — обучиться. А значит, фактор Судьбы здесь не главный.
Знатоки карт также очень различны — от «лохов» до суперпрофессионалов (не путать с банальными шулерами!). И здесь, выходит, не только Судьба решает, а умение.
Не то, совсем не то великие Древние Кости, которые подбрасывают в небо.
Кости... они чистые!

* * *

Вообще Игра как таковая (начиная от самых первых детских игр, основанных на «дегенерировавших заклинаниях» полуразмытой древности до самых новых, «цивильных»), любая игра несет в себе фундаментальных знаний о мире, о его скрытых законах гораздо больше, нежели принято думать.

* * *

Две самые популярные «интеллектуальные» игры последних времен — шашки и шахматы — похоже, исчерпали себя. Тайну шашек расщелкали еще в середине 20 века, играют в них все реже, в основном от скуки, на интерес, на бутылку...
Шахматы до явления суперкомпьютеров казались незыблемым бастионом. Бастион пал. Гроссмейстеры еще доигрывают свои смешные чемпионаты, но... где тот азарт, где тот пристальный, общемировой, почти нездоровый интерес к ним?
А представим фантастическое: всемирная Федерация вдруг взяла и договорилась о введении некоторых изменений в шахматные правила! Слону, допустим, дали бы дополнительный вираж в сторону на последней линии противника, ладье разрешили бы финт коня в определенной ситуации, пешке — еще какую-нибудь дополнительную функцию... Как бы обновилось — видоизменилось на доске — все!
И компьютеру еще надолго бы хватило работы, чтобы в очередной раз убить шахматы...
Прощай, великая, вышедшая из древности, Игра, прощай...
Спасибо тебе за незабвенные вечера на работе, уворованные у семьи, спасибо за умопомрачительные обиды от проигрышей, за вдохновенные полеты (буквально на крыльях, над тротуаром полеты!) после победы... Прощай, великая Игра...

* * *

...повторяющееся воспоминание: старики-аксакалы в Алма- Ате, босоногие, сидящие на пыльной траве у арыка и подбрасывающие в воздух игральные кости.
А рядом — шумный восточный базар, которого они словно не замечают...
Не думал, что это станет Темой.

* * *

...помню, еще где-то в середине 70-х годов прошлого столетия мы, несколько друзей — русских и русскоязычных казахов: прекрасные писатели и поэты Ерлан Сатыбалдиев, Кайрат Бакбергенов, я, еще другие русские, но в основном мы втроем (казахи, мои друзья, великолепно владели двумя языками, как русским, так и казахским) собирались на маленьких, знаменитых алма-атинских кухоньках и спорили взахлеб до поздней ночи... о чем? Ну, во-первых, о драках, чем был довольно знаменит разношерстный многонациональный город. О женском поле, конечно... ну а главное — о Евразии, ставшей теперь актуальной темой. А тогда и заикаться вслух об этом было опасно, упоминать Букейхана, Потанина — первых евразийцев, еще 19 века.
Тем более упоминать о евразийцах 20 века, частично выловленных ЧК в ходе знаменитой и, надо сказать, блистательно проведенной операции «Трест». Никакого «Треста» не было, это и доныне горечь и разочарование — великую идею подставили, попросту выдумали в ЧК. Хотя имена самих евразийцев-эмигрантов очень значительны — Трубецкой, Карсавин, Савицкий... и это только верхушка айсберга.
Упоминать же об их казахских единомышленниках, Алаш-ордынцах, теперь весьма прославленных и возведенных в ранг национальных героев (из них чудом выжил, кажется, один лишь Мухтар Ауэзов), тогда было вообще подсудно. Заведись, не дай бог, среди нас стукач, судьбы наши сложились бы совсем, совсем иначе...
Но не завелись. И это ничуть не странно: доверяли мы другу другу легко и безоглядно.
А говорили мы о том, чего еще не вполне понимали. Мы просто чувствовали — под нами тяжелая и серьезная земля. И она досталась нам в наследие. Казахам чуть раньше, казакам (мои предки из семиреченских казаков, поселившихся здесь со времен Екатерины) чуть позже.
Но почему-то четко понимали (точнее — чуяли), что громадный полумесяц Казахстана и огромная Сибирь — это одна земля. И ее разорвать не удастся никому, никогда. Умный же политик, наоборот, почуяв это, начнет так или иначе собирать эту землю воедино.
Кое-что я понял (на уровне осознания) лишь в середине 80-х годов. Мы тогда с Евгением Курдаковым (царствие ему небесное!), значительным поэтом и серьезным знатоком этнографии и минералогии, ездили по всему Восточному Казахстану с циклом лекций от общества «знание» — замечательная была организация, скажу задним числом, как и Бюро пропаганды Союза писателей, которые рухнули вместе с Советским Союзом.
И вот, отдыхая однажды на озере Зайсан, в заливах Иртыша, от лекций и чтения стихов в рабочих коллективах (в основном это были заводы среднего машиностроения. Для несведущих скажу проще — так шифровались заводы нашей атомной промышленности).

* * *

Купались, гуляли по окрестностям, ловили рыбу, просто бродили вдоль берега — а места там на редкость красивые! Пинали прибрежные камушки...
И вдруг Женя остановил меня:
— А ты знаешь, что сейчас пнул?
— Голыш... красивый, конечно, надо бы забрать с собой (а у меня с детства хранилась коллекция камушков, вначале просто выловленных в алма-атинских арыках, а позднее привезенных из геологических экспедиций). — Голыш был и вправду красив — плоский, с черным отливом и белой полосой посередине.
— Так вот, это танталониобад... на этом камушке, если приложить мозги и деньги, может небольшой город работать целый год.
— Почему не работает?
Женя печально усмехнулся и показал на еще один голыш:
— А вот нильсборий... это вообще самый тяжелый минерал в таблице менделеева. Вот ты меня спрашивал, когда мы выступали в пятом цехе, почему у молодых еще мужиков такие серые, мучнистые лица?
— Спрашивал.
— Не хотел я тебя пугать... ты вырос, считай, в курортном месте, а здесь...
У мужиков с детства здесь такая судьба — они очень рано женятся, побыстрее заводят двух-трех детишек, а потом, ближе к тридцати, у них повисает на полшестого... и они не корят своих молодых жен, если те заводят дружка на стороне, а просто кормят семью... такая судьба... Ты, конечно, прав, говоря про свою любимую Евразию, но знай, что не все так красиво... Здесь же, как и в Сибири, вся таблица Менделеева. Да если сюда вложиться!.. — Женя мечтательно зажмурился и прервал становившийся тяжелым разговор.
Уже позже я разговорился на эту тему с казахом-геологом. Он спросил:
— А ты знаешь, сколько вся наша нефть и газ весят по сравнению с редкоземельными металлами, да хоть бы на одном Мангышлаке?
— Ну и сколько?
— Да с ноготок, не больше... ты думаешь, почему западные акулы так зарятся на нашу землю? У вас, в России, хоть военная защита есть... да и ту распиливают. А мы в будущем вообще можем оказаться беззащитными... кстати, ты замечал, как трудно ходить по Казахстану и по Сибири? Физически трудно?..
И тут до меня дошло. Бывал же я и в Европах, и в Африке... в Африке вообще, как на Луне, почти летаешь, а не ходишь. Нет больше такой земли, как россия и Казахстан. Назарбаев уже добрых пятнадцать лет про Евразию твердит. А вот и россия, и Белоруссия, наконец, откликнулись...

* * *

А евразийское пространство не так просто и очевидно. Если реально двинется проект Евразийского союза, тогда там, в евразийском пространстве, могут оказаться и Скандинавия, и Германия, и самые неожиданные территории.
Стоит взглянуть на карту Земли, становится ясно: две Империи уже утвердились на планете — США и Китай. Но ведь зреет и третья империя! Причем самая опасная — фундаменталистская. Это Саудиты, Катар и др. Да и «арабская весна» не случайно ведь развернута? Приглядись, вспомни Историю — да ведь это все та же («модернизированная», правда) идея Великого Турана, где, по фундаменталистскому замыслу, должен осуществиться «панмонголизм». То есть туда должны быть втянуты и территории Средней Азии, и все бывшие Советские республики.
А они боятся этого пуще огня! У казахов, к примеру, женщины никогда не носили ни паранджи, ни хиджаба, и вообще по корневой сути те же казахи (казаки, вольные люди) гораздо ближе к россии, чем к арабским шейхам. У казахов был всегда классический ислам, без радикализма. И они никогда не согласятся на рабство у арабских шейхов и на извращение Ислама.
...но — оттуда, с Ближнего Востока, через Кавказ насылают и насылают вахаббитов, придумавших какие-то бредовые «пояса шахидов», дурачащих глупых (или насмерть запуганных) девок и устраивающих теракты, даже в центре России.
Вот и думай, брат, поглядев на карту земного шара, — а ведь зреет и четвертая империя — Евразийский союз. Думай, брат, думай...

* * *

...великое, деградировавшее племя прекрасных бродяг-песенникив-танцоров, несших дольнему миру когда-то — неясно откуда — отблеск ТАЙНЫ ВЫСОКОГО МИРА, но заплутавших и забывших главное, выродившихся в цветастых, нередко жуликоватых ухарей. У них теперь иные, куда более легкие и веселые харизмы.
Харизма цыгана:
«Всех вые...ть!»
Харизма цыганки:
«Всех нае...ть!»

* * *

...а племя изначально великое...

2. Обманщики и щипщики

...классическая, великая Алма-Ата 50-х годов 20 века. И — выступает из памяти день... один из самых ужасающих дней вполне счастливого детства: отец волочет меня, как на закланье барана, в кошмарное место. А этот «баран» изо всех силенок упирается сандаликами в раскаленный асфальт... А отец все волочет, волочет, волочет... волочет на этот раз к «Тете черненькой».
Они чередуются: «Тетя беленькая» и «Тетя черненькая». Отцу кажется, что это симпатичные, милые тетеньки, одна лучше другой, и мне просто глупо не радоваться такой невероятной удаче и везению — визиту к НИМ. И он их поочередно расхваливает, расхваливает... ага!
Они — сущий кошмар, отвратительнее их нет на всем белом свете. Они — зубные врачихи! Они крутят голыми, заголенными в работе ногами, с намокшими от напряжения трусами, которые я невольно должен обозревать с зубоврачебного кресла, крутят мощными ногами свои страшные педальные машины...

* * *

Тогда, в 50-х годах, далеко не во всех городских стоматологиях бор-машины были электрические, я до сих пор отчетливо помню допотопные, ножные бормашины, навроде точильных или же швейных машинок. Естественно, сверла вращались с произвольной скоростью, в зависимости от физической формы «тетенек», от их усталости, от времени приема. Как правило, вращались довольно медленно и потому очень больно. Больно для меня, разумеется...

* * *

Впечатление от плаката в детской поликлинике:
Сырая улитка носа
Долго ползала по платку,
Оставляя за собой
Серебряные следы.
Потом уползла.
Высохла. Умерла...
Улыбнулись врачи!
..................................
В детской клинике они теперь
На плакате так и стоят,
Радостно воздымая чистые,
Стираные носовые платки...

* * *

...о, эта «Тетя черненькая»!.. Я помню, как, ласково ощерясь, впивалась она в мои нежные зубы своими дикими сверлами, сверлышками!.. А потом еще долго ковырялась там какими-то невообразимо погаными, студено сверкавшими шильцами... бр-р-р!..
А уж «Тетя беленькая»!.. Она даже не улыбается мне, в отличие от «черненькой», я уже хорошо знаю ее. Она молча хватает меня за тощую шею, фиксирует ее на спинке кресла и, рявкнув что-то вроде «молчать!», заводит белой ногой пыточную машину...

* * *

«А я тебя навижу!..»

* * *

От одного воспоминания об этих «визитах» мне становится плохо еще накануне, когда мы дома, и только еще собираемся (это отец собирается, а я пытаюсь спрятаться от него за большой фикусной кадкой в углу нашей «залы»). И хотя сегодня принимает «Тетя черненькая», ласковая тетя, я, ловко выловленный отцом из-за кадки и выведенный на страшный путь, я все равно ору и упираюсь ногами в асфальт — в раскаленный июльский асфальт восточного города...

* * *

...стародавним летом, в маленьком азиатском городке, в платном парке — для «благородных» — еще мальчишкой, накануне революции, отец увидел на спинке садовой скамейки надпись, поразившую его и запомнившуюся на всю жизнь:
«Все мущщины обманщики и щипщики».
Надпись была выполнена кокетливым, явно женским почерком, тонким мелочком. А прямо под ней другая, грубо резанная ножом:
«Ишь, какая хризантема!»
Почему отец любил рассказывать про это давнее событие? Почему так по-детски смеялся всякий раз? Почему лицо его светилось каким-то «неотсюдным» светом? — Сейчас так не улыбаются, не смеются, не светятся...
Кажется, понимаю — те слова на садовой скамейке несли в себе отсвет затонувшего мира, Атлантиды его детства, запахи и цвета невозвратного времени...
Нынче так не напишут. Мат заполонил скамейки, подъезды, дома.
Знак времени. Как и те слова — тоже знак своего времени — на той узорной скамейке, в дореволюционном парке, в отцовом детстве...

* * *

...давненько во сне я не видел отца,
Не пек пирогов, не варил холодца.
И бабушка тоже не снилась давно,
В своем уголке не клонилась темно...
И мать не является... видно, живу
Уж так хорошо, словно все — наяву...

* * *

...отец идет на привычный компромисс (на жульничество!) — обещает в награду за муки мое любимое шоколадное мороженое.
Естественно, после приема у врача.
Я знаю, что и без этого приема я получил бы в знойный день от отца чудесный коричневый брикетик за 15 копеек, только попроси. Но почему-то снова, в очередной раз, этот сладкий посул надламывает мою волю, и я перестаю упираться, выкачивать протестными криками мизерные человеческие права. Я уже не царапаюсь по асфальту сандаликами, я почти спокойно иду рядом с отцом. Более того, я начинаю все явственнее фиксировать окружающий мир...

* * *

...в чистом поле бегал мальчик,
Гукал, пукал, пас телят,
Сунул в попу одуванчик —
Парашютики летят...
(Из солнечных лет Индюка)

* * *

...а мир летнего солнечного городка кажется особенно прекрасным в предчувствии неизбежной пытки. Мы приближаемся к знаменитому на всю Среднюю Азию
Зеленому базару...

* * *

...плох тот больной, который не мечтает...

* * *

Мы уже в нижней части города, на пересечении улиц Пушкина и Пастера... Уже грохочут по рельсам красные полудеревянные трамваи с незакрывающимися дверями, с огромным, таинственным (тормозным, как выяснится позже) штурвалом возле кресла кондуктора...
Шум с базара расползается далеко за его пределы... снуют по улицам нечастые для 50-х годов легковушки, грузовички-полуторки, пылища стоит столбами в солнечных проемах крон могучих карагачей-бородачей: все знакомо, все привычно, пейзаж самый будничный, и вдруг...

...а уж сказать, то так сказать,
Чтоб донести дыханье Бога,
И что-нибудь еще... немного...
Мысль, так сказать...

* * *

...о, и полвека спустя я вижу их так же отчетливо, как и в тот горестный (счастливый, счастливый!) день: я вижу этих волшебных седобородых стариков-аксакалов, совершенно спокойно, даже отрешенно сидящих в самом центре околобазарной суеты — на траве, у арыка...

* * *

Проклятие суетящимся: — «Чтоб вы всё успевали!..»

* * *

...нет, они не сидят, они — восседают! И не обращают ни малейшего внимания на гвалт и сумасшествие города. Они расстелили белые простынки (или — коврики?) на траве, разложили нехитрую снедь, они заголили гачи просторных штанов до колен и опустили ноги в прохладный, текущий с ледников, нежно журчащий арык...

* * *

Кажется мне это или нет? — Они все в белых одеждах!..

* * *

Пожалуй, не кажется. Чуть ниже, по улице Пушкина, находится мечеть, и старики (скорее всего, приезжие по базарным делам узбеки или таджики, ибо коренные казахи нашли бы и другое местечко для отдыха), отторговавшись в первой половине дня, должно быть, уже успели переодеться, посетить мечеть и вот теперь, поближе к вечеру, воссели в белых одеждах у Прекрасного арыка! Он в моем представлении навсегда прекрасен, этот арык, — еще не забранный в бетон, еще увитый густою травой, еще журчащий по своим вольготным изгибам, по разноцветной, изумительно мерцающей со дна галечке...

* * *

...в умах навел переполох
Аллах.
Заговорили о Самом —
Самум...» 

* * *

...но главное, что захватывает мое воображение и почти отвлекает от мучительных предчувствий, это — кости. Они взлетают в небо, подброшенные рукой одного из аксакалов, взлетают чуть выше моей пятилетней головы (а мы уже поравнялись со стариками, и я фиксирую высоту полета), задерживаются там, в небе, на какое-то мгновение — в точке невесомости — и белым, судьбонесущим градом опускаются на коврик. — Все шесть. Шесть костяных кубиков...

* * *

Да, но почему — шесть?

* * *

Этот вопрос еще застигнет меня, он еще темно вынырнет в одном из подземных переходов юности и ошеломит безответно. А потом белесо проявится в одной из библиотечных подворотен зрелости, в осознании если не полного понимания, то предчувствия захватывающей, полновесной догадки, а пока...

* * *

Праздник: «День Смерти». Дата: «День Боли». Воспоминание: «День Жали»...

* * *

...а пока мне всего лишь пять лет, и я иду к «Тете черненькой», и мне кажется, что в мире нет ничего прекраснее этих серебряно- бородых величественных стариков, бросающих кости в небо и пытающихся вырвать из таинственных высот хотя бы какие-то знаки судьбы. Да, из таинственных высот самой Судьбы, а не из грязного, опасного мира, где делают больно...
Я хочу сесть на их место, я хочу быть ими и только ими!

* * *

Но для этого надо пережить не одну «Тетю черненькую», прожить не один десяток лет, переплыть не одну тысячу бессонных ночей и всерьез задаться не одним десятком глупейших, бесполезнейших для обыденной жизни вопросов.
То есть надо миновать Лабиринт и не заблудиться в нем. Или — проскочить гигантский Слалом и не сломить головы. Прямо по слову поэта:
«Пройди опасные года, тебя подстерегают всюду...»

* * *

Но это же почти невозможно! Оглянись назад — сколько могил на том пути, который ты все-таки миновал! А другие, многие, большинство из которых и не думало задаваться глупейшими, бесполезнейшими вопросами, остались там навсегда. 
Почему? Зачем? Был ли какой-то смысл в том, чтобы дать тебе возможность задаться ими еще и еще? Не знаю, не знаю... но время зачем-то же было отпущено на этот «бесполезняк», на эти глупые вопросы, и вот...
И вот — и все же! — я задаюсь ими...

* * *

...звенел босоногий день
В колодце гулкого смеха.
Печалился мальчик Тень.
Смеялась девочка Эхо...

3. Кость и пластик

Эхо... эхолалия памяти — гулкий, словно скачущий в глубине пропасти звук. Глубина памяти и ее неизменяемость имеют природу таинственную. Вот, например, что такое русская песня? Русский узор и орнамент? Русский национальный наряд?
Почему светская одежда сотни раз меняла моду и фасон, становясь то немецкой, то французской, то...
А национальный наряд — с его узором и орнаментом, цветом и вышивкой — словно бы дан свыше. Он в неизменном виде шагнул прямо на современную сцену откуда-то из языческой глуби.
Где оно, это таинственное «Время Оно», где формировался наряд, ритуал и обычай? А главное — сам характер народа! Он, как упругий атом, скакал по излогам эпох, по скальным пропастям столетий и оставался все тем же «атомом», неделимым и неизменным по определению.
Держало его в целокупности не столько знание о точном Времени, но — гулкое эхо памяти о тех туманных событиях, когда праславянская биомасса, кочевавшая по Евразии, сгруппировалась и осознала себя народом, и явила из себя великий ритм песен, былин, узоры и цвета одежд.
И потом уже никогда, невзирая на все барские чудачества, не изменялась по сути — не изменяла себе. Эхо Памяти не дало стереть себя с лица земли. Как все великие цивилизации на планете...

* * *

...я уже внимательно осмотрел Арабески, эти глиняные арабские таблички, разрисованные, облитые цветной глазурью, и понимаю, что не цветы, не орнаменты главное в этих табличках, а — Цифры. Девять великих арабских цифр.
Вот они: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9.
Есть еще цифра 0. Но это уже запредел. Это выход в бесконечность. А речь теперь о коде сугубо земной судьбы. и, значит, следует его искать в сочетании лишь девяти цифр. Римские цифры не в счет, это профанные цифры. А настоящий, сакральный смысл скрыт в девяти арабесках.
Но я же сам — профан! Я же не математик, не каббалист, как я открою его, это волшебное сочетание цифр, если до меня ломали голову тысячи мудрецов и никто не разгадал кода? Да и дано ли человеку его разгадать?
А не перевернется ли мир от разгадки?

* * *

«Когда человек узнает, что движет звездами, Сфинкс засмеется и жизнь на земле иссякнет» — эта надпись на древнем храме может оказаться не мистическим предостережением, но реальным дорожным знаком, «кирпичом» с заурядным значением:
«Проезд запрещен».

* * *

— А согласны на соблазны?..
— Да, согласны.
— Два согласны.
— Три согласны
На соблазны!..

* * *

...да и статично ли само сочетание цифр? А вдруг?..

* * *

А вдруг оно — подвижно?! А вдруг сочетание кубиков с определенным набором чисел для старика означает одно, а для юноши — уже совсем другое?.. Для мужчин — одно, а для женщин — другое?..
Нет, значит, я не вполне профан, если смог предположить такое и догадаться о самой возможности иной механики, о самом взаимодействии магических цифр!..
Но до этого мы еще доберемся, доберемся... и до бивня мамонта, запрятанного в дебрях сарая, и до прочих жгучих тайн детства доберемся — дай срок, дай срок...

* * *

...и заходит то ли сикось,
То ли накось,
Ум за разум, пульс за импульс,
Курс за ракурс...

* * *

...ну да, если кубиков-костяшек шесть, как и цифр, изображенных на каждом из них, шесть, то вариаций здесь гораздо меньше, нежели на девятизначном кубике, так? Так. Но где взять такой? Таких, девятизначных, я нигде не видел...
Ну и что, что не видел? Значит, надо создать такие кубики-девятигранники, чтобы увидеть самому. Да и всем людям. Цифр девять, значит, и кубики должны быть девятеричны!
Но как, но из чего, из какого материала создать?..

* * *

...косинус на синус,
Тангенс на котангенс...
Косили, носились
На стрелку, на танец...

* * *

...диагноз: «Острая умственная недостаточность».

* * *

...я почесал «репу», и в ней открылось...
Вспомнилось про волшебный мой сарайчик. Ага, там же с детства пылится всяческая бесценная дрянь! — Камушки-самоцветы, выловленные в арыках, крашеные асыки-альчики, ветхие лянги, сделанные из советских медных пятаков, пробитых гвоздем посередине...

* * *

...я отлично помню это захватывающее священнодействие: в дырку посреди медной монеты-пятака, пробитой гвоздем, протаскивался пучок конских волос и поджигался спичкой с нижней стороны — подпаливался, издавал дивную воньцу... медленно оплавлялся...
А потом его следовало быстро растереть по асфальту, намертво закрепляя в пятаке...
Но зато уж потом верхняя часть пучка распушалась великолепным конским хвостом! И он переливался на солнце при подбрасывании его ногой...
Варианты ударов и фигур были разные: люра, подколенник, подпяточник, простушок, щечка, лодыжка...

* * *

Вообще, как вспомнишь, много чего такого, совершенно ненужного, но единственно ценного, воистину ценного, хранилось в том сарайчике детства...

* * *

Сон-Воспоминанье
...над колодцем (его, может, не было вовсе),
В середине двора (двор тот был, это точно),
Вот не помню, весна была или осень, —
Журавли пролетали. Я видел воочью.
Журавли эти бьли черны и громадны,
Треугольные...

Да, да, это поразило больше всего!..
Медленно махая крыльями-лопастями, как тихие черные самолеты, они проплывали надо мной, один за одним. У всех по-журавлиному вниз была опущена тонкая с широкой ступней нога, которой они работали в воздухе, точно ластом.
Я стоял, крепко держась за высокий сруб и запрокинув голову смотрел в серое небо. Было страшно и тревожно. Наконец они, плавно ступая по воздуху, притормаживая одной ногой, опустились на нашей крыше и стали смотреть вниз, на меня, своими печальными хищными глазами. О, это были скорее орлы или кондоры непомерной величины, только я почему-то знал — это журавли. Но что они хотят? Зачем они прилетели, такие? Я ждал их, звал, но я никогда не видел их прежде и думал, что они принесут мне счастье, а они? Теперь я только стоял и ждал чего-то... как и они, наверное... но чего?
Не дождались тогда ничего эти птицы,
Улетели, тревожного неба невольники,
Улетели, пропали...
Мне снится и снится:
Черные треугольники.

* * *

...а главное из всего всплывшего в памяти, главное для сегодняшнего дня, лежало под спудом, в углу, за старым бабкиным сундуком. Это был плексиглас. Дюжина разноцветных кусков плексигласа, счастливо когда-то уворованного (спасенного!) при пожаре политехнического института.
Старый, расположенный напротив нашего дома, он сгорел дотла...
Тащили мы, молодые жильцы-соседи (повторяю — спасали!), из бедного, роскошно пылавшего института все что только могли: огромные черные готовальни с набором ощерившихся циркулей, рейсфедеров, граненых импортных карандашей и прочей чертежной дребедени. Тащили упаковки добротного ватмана, логарифмические линейки, кульманы и вовсе уж непонятные, какие-то совсем нерусские вещички. спасали, одним словом, все, что могли спасти из конструкторского бюро. Оно догорало последним. Точнее, предпоследним — стальные мехмастерские в дальнем краю института удалось спасти от пожара.

* * *

...прощание прощелыги...

* * *

Поскольку институт в целом сгорел, возвращать спасенное добро было некуда. Что-то распродали на толчке (по дешевке, конечно, наспех, не торгуясь и не зная цены добру), что-то пригодилось потом в школе, в институте...
А толстые пластины великолепного цветного плексигласа я почему-то пожалел. И припрятал в сарайчике.

* * *

...Гейбл у Кларка украл «короллу»...

* * *

Притыренный плексиглас... это был знак судьбы, как мне теперь казалось.
Ее таинственное предзнаменование. И вот оно проступило из тьмы, как проступают корни на старой, набитой ногами и копытами лесной тропе.

* * *

...мечты, когда-то дорогие,
Проступят вдруг из темноты...
Зачем они теперь — такие,
Сбывающиеся мечты?
Ни тех переводных картинок,
Ни запрещенного кино,
Ни жгучих некогда новинок
Давно не хочется... Темно
Ходы из прошлого копают,
И спотыкаются в судьбе,
И проступают, проступают,
Как будто корни на тропе...

* * *

...я вспомнил и достал те разноцветные пластины. Отер их от пыли и понес к знакомому старичку, Кулибину-самоделкину. Понес все в те же, уцелевшие при пожаре мехмастерские...
А старичок был не простой. Это был настоящий мастер-инструментальщик, мастер на все руки. В отличие от нынешних мастеров, берущихся лишь за дорогие, масштабные работы, старичок мог выручить в любой ситуации. Мог сделать полки для чулана, заменить форточку, починить старую, но очень надежную в работе газплиту, а то и залудить любимую бабкину кастрюлю... в общем, бесценный по нынешним временам старичок. К нему я и направился через дорогу.

* * *

...повысил статус, перешел из Проходимца в Заходимца...

* * *

Старичок оценил сокровище. Двенадцать целеньких полуметровых пластин, все абсолютно разной расцветки!..
Я увидел, как из-под защитных рабочих очков сверкнули старые зоркие очи, и потому сразу пошел ва-банк. Я предложил бартер: за то, что он выточит мне девять маленьких девятигранников, отдаю ему все пластины. Для его колдовских поделок это большущий прок, понял я, и стал судить-рядить, обсуждать дело в деталях...

* * *

...судим, будто
Крутим сальто,
Нетто-брутто,
Бульдо-сальдо...

...читаю объявление в газете: «ЗПЛ по ДГВ». Прошу расшифровать. Расшифровывают: Зарплата по договоренности.

* * *

...фокус заключался в том, чтобы каждый кубик-девятигранник вытачивался из пластин разных, не повторяющихся оттенков. Ведь чем хорош искусственный материал? В нем может содержаться не семь естественных цветов радуги, а куда больше.
Это-то мне и нужно было — девять заветных цветов! Да чтобы на каждой грани волшебного кубика отчетливо проступали точки судьбы: 1,2,3,4,5,6,7,8,9. То есть один кубик должен быть с девятью точками «1», другой — с девятью точками «2», третий — с девятью точками «3»... и так до конца. Ну, в общем, так же, как расположены точки на обычных игровых кубиках-шестигранниках. Только здесь на три кубика больше, и при этом все они разного цвета. Умный старичок не спросил, на кой ляд мне вся эта хренотень, он не хотел упускать удачу. И ровно в девять ден смастерил их.

* * *

...меняю литр на кубометр.
Ампер на декалитр.
Но килограмм — на километр?
Совсем не тот калибр!..

* * *

...я выбрал укромное место в горах. Безлюдное место на зеленом ровном пригорочке. Стоял прекрасный июнь, вокруг полянки высились старинные вязы, усеянные галдевшими воронами, сияло нежное солнце, зеленела свежая трава. Я был переполнен предчувствиями...

* * *

— ...а иди ты в бяку!..

* * *

Итак, картина: зеленый ровный пригорок, чудесная полянка, июньское солнышко над головой, я сам, девять заветных кубиков, конференция ворон на ветвях ближних деревьев, и больше — никого в целом мире. Так мне казалось... да так и было, наверно...
Я разложил белую скатерку на гладком месте.
Я загадал Желание Желаний.
Я высоко подкинул девять кубиков в тихое небо...

* * *

«...а почему оно такое тихое?» — вопрос этот успел лишь мелькнуть в туманной моей голове, как небеса разверзлись, и с безобразным грохотом, гвалтом и руганью ринулись на волшебные, сверкнувшие в небе кубики орды ученых ворон...

* * *

...стопарик бы, пусть даже без закуски,
Не потому, что я балбес и жмот,
«Ин вино веритас», — я бормочу по-русски,
Об водочке я плачу, обормот...

* * *

«...а кубики-то были не того... легоконьки были... да и слишком, видать, соблазнительны для всяких завидущих, ведающих древние тайны тварей. Слишком блескучи под нашим прицельным солнцем...» — С горечью подытоживал я печальный опыт, спускаясь с зеленых гор в низину.

* * *

...летят вороны во все стороны...
А сторонка — одна.
Что мне вороны? Что мне стороны?
А-адна сторона!..

* * *

...уже потом, позднее, когда был пережит шок от подлого хищения волшебных кубиков, я кое-что понял... и — расхохотался.
Нельзя, нельзя из искусственного материала вытянуть естество, самую суть Судьбы. Вот урок, вот школа!..
Ну ничего, есть, есть у меня в чудесном сарайчике, в бабкином кованом сундуке обломок настоящего бивня мамонта. Его хватит на девять кубиков.
А чудесный мастер-старичок снова мне выточит их. Но уже из настоящего, тяжелого вещества. Я расскажу ему, как в детстве достался мне этот обломок, и все будет чистой правдой. Я расскажу, как во время ремонта музея Академии наук, одного из его залов, а именно археологического, глазели мы, пацанята, на допотопных чудищ.
Рабочие выносили на асфальтовую площадку у Академии скелеты ихтиозавров, бронтозавров, мамонтов, птеродактилей и прочих ископаемых.
Рабочие, естественно, были не вполне трезвы, иногда роняли старые, тяжкие кости на асфальт. Впрочем, тут же подбирали их, скрепляли проволокой все отколовшееся от остова. Точнее, все, что находили. А мы стояли рядышком и глазели. Еще бы, такое пиршество не каждый день!..

* * *

...весьма опасен пардус-зверь,
Лишь индрик-зверь его опасней.
Но всех таинственней, поверь, —
Единорог...
Он всех прекрасней!..

* * *

К вечеру, когда я снова вышел к садику у Академии, любимому нашему месту игр и посиделок, скелеты уже были возвращены в зал приписки, мусор с площадки выметен, и все выглядело так, словно и не было никакого ремонта с утра. Знакомых ребят я не нашел, двинул было домой, но тут нога моя наткнулась в потемках на что-то тяжкое и корявое.
Кусок бивня, величиной с хороший взрослый кулак, лежал в траве, недалеко от асфальтовой площадки. Он явно взывал ко мне: «Возьми, возьми меня, я тебе еще пригожусь!..»

* * *

...хватит рефлексировать. Я иду к старичку-волшебничку! Он выточит мне настоящие девятигранники, а тогда... тогда-то мы и подломим заржавевшую, застоявшуюся во времени Дверцу Судьбы...

* * *

«...не говори в конце:
«Алаверды»*,
Не говори: «Концерт
Аяк талды»**,
На хинди, на фарси
Ты не форси
И не гони коней...
Живи скромней.
Говнализы мочи
Боготвори...
И вообще, молчи,
Не говори...

* Алаверды — типа «Наше вам» (груз.)
** Концерт аяк талды — типа «Все. Концерт окончен» (каз.)

* * *

Концерт окончен? Это постольку-поскольку.
Неандертальцы, родные, Ау-у!..

Сейчас 36 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход