1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Картинки из детства. Зарисовки

ОгурцыОгурец

Когда в людях зарождается совесть? В каком возрасте мы начинаем оглядываться на совесть как на судью наших поступков и замыслов? Совесть — продукт воспитания, и первые представления о ней мы получаем, наверное, еще в младенчестве. Удивительно, как много моральных и нравственных правил надо усвоить еще в детстве, чтобы иметь представление о добре и зле, чтобы совесть подсказывала, как поступать можно, а как — нельзя.
Помнится эпизод из детства, когда я, может быть впервые так сильно, почувствовал невыносимый стыд за содеянное. Было мне тогда лет шесть. Недавно закончилась война. Следы послевоенной разрухи видны повсюду. Народ жил впроголодь. Начало лета. Целыми днями я один дома, все взрослые на работе в колхозном поле. Несмотря на малость лет, у меня тоже есть трудовые обязанности: накормить кур, прополоть и полить грядку, а вечером, когда пастух пригонит стадо, загнать во двор корову и овец с ягнятами.
Желание чего-нибудь съесть не отпускало ни на минуту. Где бы ни находился, что бы ни делал, взгляд рыщет вокруг в поисках съедобного: или крошку хлеба заметит, или забытый кусочек картошки, или зеленый листочек какой-нибудь съедобной травки. На огороде ничего съедобного еще не выросло. Морковка напоминает мышиные хвостики, помидоры только зацветают. Больше всего надежды на огурцы. На огуречной грядке появились огуречки. Я не раз уже обследовал грядку и нашел два самых крупных огурца. Каждый из них размером с мой мизинец. Срывать такие огурцы, из-за их малости, мне запрещено. Мама строго предупредила: если я сорву хоть один огурец длиною меньше, чем мои два кулака, она мне оторвет руки. Поэтому приходится ждать, когда огурцы вырастут. По несколько раз в день я захожу на грядку и измеряю их кулаками. Но растут они ужасно медленно.
От нетерпенья я изнемогаю. Ясно представляю себе, как срываю подросший огурец, вытираю его о штанину и беру в рот. Зубы с хрустом откусывают кончик огурца, рот наполняется огуречными кусочками, мякотью и соком. Я истекаю слюной, но огурец еще не вырос и надо ждать.
Рядом, через узенькую тропинку, которую называют межой, — соседский огород. Там, метрах в трех от межи, среди посевов картошки, тоже грядка огурцов. Я посматриваю туда и, кажется, замечаю крупненькие огурцы. Мне бы только один огуречик, больше не надо. Я знаю, что у соседей никого дома нет, все на работе. Ноги сами подкосились, я опустился на четвереньки и между грядок картошки пополз к соседским огурцам. Сорвал огурец, сунул за пазуху и стал разворачиваться, чтобы ползти назад. На мгновение поднял взгляд и остолбенел. Около забора, метрах в пятнадцати, стоит соседка, тетя Таня. Сложив руки на груди, она печальным взглядом наблюдает за моими маневрами.
Огонь стыда ожог меня от маковки до пят. Понурив голову я встал, положил огурец из-за пазухи на грядку и, как побитая собака поджав хвост, поплелся к своему огороду. Перешагнул межу и оглянулся: соседки не видно, похоже, ушла.
В нашей семье детям строго запрещалось брать чужое без разрешения, особенно у соседей. От соседского дома, без ведома хозяев, нельзя взять даже какую-нибудь щепку или пустяковую палку. За нарушение запрета наказывали чувствительно.
Весь тот день я содрогался от стыда и ожидания заслуженной кары. Представлял, как возвратятся с работы мама и дедушка, как тетя Таня расскажет им про огурец. Рассерженная мама, приговаривая: «Не бери чужого», нашлепает по попе. Когда мама шлепает, мне бывает стыдно, но совсем не больно. Потом может добавить дедушка, снимет ремень и добавит. От дедушкиной добавки будет больно. Это я знаю. 
Ожидание кары уже превратилось в кару. Без аппетита съел оставленную мне на обед тюрю и вареную картофелину, а после обеда, от стыда и страха, убежал из дома. Спрятался в кустах на берегу речки и ждал продолжения своей горькой судьбы.
Перед закатом пастух пригнал стадо, пора загонять во двор корову и овец. С дрожью в коленках открыл калитку. Мама и дедушка как ни в чем не бывало занимались какими-то делами. Завидев меня, мама пожурила за то, что я должен быть дома, а не бегать где-то на улице. Я ждал, как с минуты на минуту разразится огуречный гром и молния. Мама позвала всех ужинать. За столом все было как обычно, никто на меня не обращал внимания. Только мама откуда-то достала огурец: «На, съешь, это тебе тетя Таня принесла. Ты ей помог, что ли, чем? Молодец, соседям надо помогать».
Одному богу известно, как я покраснел! Мне и сейчас кажется, что никогда позднее я не краснел так сильно, как тогда за столом, глядя на тот самый огурец, который уже побывал у меня за пазухой.
Через много лет, когда у меня уже были свои дети, будучи в селе во время отпуска, я спросил состарившуюся тетю Таню, помнит ли она тот постыдный для меня эпизод. Но в ее памяти ничего такого не сохранилось. На мое покаяние она ответила, что трудные были годы, но наши семьи жили по-соседски дружно, помогали, кто чем мог, а из-за детских шалостей не скандалили.

«Отважный партизан»

Хочу рассказать, как в годы войны я «сражался» с немцами и пострадал в одном из сражений. Случилось это уже после победы, летом. Дух войны витал повсюду. Еще не все оставшиеся в живых фронтовики вернулись домой. Среди детей преобладала безотцовщина.
В ту пору в окрестностях села Старый Кряжим заканчивали строить участок автодороги Москва — Куйбышев. В строительстве участвовали пленные немцы, их лагерь находился за окраиной села. Днем немцы работали свободно, без охраны, а на ночь их уводили в лагерь. Жители села к немцам привыкли и нередко звали их на помощь в хозяйственных делах в обветшавших подворьях. А мы, ребятишки, считали немцев врагами. При слове «немец» — взгляд наполнялся ненавистью, а руки сжимались в кулаки. Сделать немцу какую-нибудь пакость считалось делом ребячьей чести и доблести.
Особым вниманием ребятишек в возрасте шести — восьми лет, пользовались ремонтные мастерские, где ремонтировали дорожную технику. Здесь всегда можно было раздобыть полоски резины для рогатки, колесо для самоката или еще какую-нибудь штуку, полезную в ребячьем хозяйстве. Мастерские располагались около речки, и работали там в основном пленные немцы. Здесь, воображая себя партизанами, мы чаще всего и охотились за ними, чтобы нанести какой-нибудь вред. За бессмысленное озорство нам попадало от взрослых, но мы были убеждены, что творим правое партизанское дело.
Однажды мы заметили, как немец из мастерской спустился с высокого берега к реке с котелком в руках, развел костер, подвесил котелок над огнем и удалился. Мы сообразили, что немец готовит себе обед. Это была партизанская удача! Выбежали мы из кустов, опрокинули котелок в речку (там была картошка), набросали туда камней, зачерпнули воды, подвесили над костром и спрятались в кустах поблизости. Сидим, ждем, довольные проделкой.
Скоро вернулся немец. Потыкал ножичком в котелок, обнаружил там камни и понял, что остался без обеда. Его лицо исказила злость, он огляделся по сторонам. Похоже, мы плохо замаскировались и чем-то выдали себя. Немец нас заметил и двинулся в нашу сторону. Мы вовремя сообразили, что пора отступить, и бросились врассыпную. Моим дружкам повезло, немец побежал за мной. Сверкая голыми пятками, я отступал в сторону своего дома. Немец преследовал. Я слышал топот его ботинок за спиной, и это придавало мне спортивной резвости. Правильно говорят, что беда в одиночку не приходит. Я почувствовал, что ослабла веревочка, которая держала на поясе мои штаны. С ужасом понял, что могу их потерять и они достанутся врагу в качестве трофея. А потеря штанов все равно что потеря боевого знамени.
Придерживая рукой проклятые штаны, я приближался к спасительному родному дому. Немец не отставал. Вот уже и калитка во двор, где немцу меня не найти! Открывая калитку, я на мгновение замешкался. Немец схватил меня за шиворот, повернул к себе, прижал к забору. Я вблизи увидел его рассерженное лицо, зажмурил глаза от страха и ждал, как врежет он мне сейчас с немецкой точностью. Но удара не последовало. Немец тряхнул меня и поднял за плечи...
Около стены дома стояла противопожарная бочка с водой. Ее наполнили еще весной, вода протухла, покрылась зеленью, в ней завелись какие-то козявки. Немец поднял меня и опустил в бочку. Вонючая вода затопила меня выше груди, я барахтался в ней, как карась на мели. Через несколько секунд немец извлек меня из бочки, поставил на тропинку, повернулся и пошел к мастерской.
Я стоял и оглядывал себя. Вонючая вода стекала с рубашки, со штанов, вместе с водой сползали омерзительные козявки. Обида душила и выжимала слезы. Купание в бочке по воле немца было особенно обидным и унизительным, потому что немцев-то мы победили, и в детях того времени крепко сидело понимание превосходства над немцами. Тут я понял: если бы немец врезал, это было бы для меня большим счастьем. Тогда я мог бы гордиться ранением, полученным в открытом бою с жестоким врагом. Я прослыл бы героем. А что теперь? Позорное отступление и еще более позорное купание в бочке с протухшей водой. Мальчишки засмеют, если узнают. Надо срочно отмываться от такого позора.
Оглядываясь, чтобы никто не увидел, доплелся до речки, выполоскал свою одежку, развесил сушить, а сам полдня купался, отмываясь от тошнотворного запаха. Но еще долго меня спрашивали дома, какой дрянью от меня несет? А я молчал, партизаны умеют хранить военные секреты!
Позднее я побаивался того немца. Заметив его, обходил стор¬ной на всякий случай.

Скрипачи

После войны, когда в Старом Кряжиме еще только достраивали автодорогу, в село прислали культработника на должность заведующего клубом. Возрастом и фигурой он, казалось, мало подходил для культмассовой работы — седенький, сухощавый, хотя и резвый еще старичок. Но было в нем что-то ненашенское, городское, что поначалу вызывало насмешки сельской молодежи. Взрослые обращались к нему по имени-отчеству — Константин Иванович, а мы, ребятишки-подростки, звали его дядей Костей.
Прошло совсем немного времени, и о нем заговорили с уважением, как о человеке, умелом в таких делах, какие для местных жителей были удивительными. Оказалось, что он хорошо рисует, играет на всех доступных в селе инструментах и даже поет романсы. В клубе появились забавные картинки, сделанные рукой опытного рисовальщика. Организовал также кружок рисования и хор, в котором учились пению десятка полтора сельских девушек.
Но самая большая загадка оставалась долго неразгаданной. По селу ходил уже слух, что дядя Костя привез с собой какой-то невиданный инструмент в черном футляре необыкновенной формы. Кое-кто уже видел этот футляр в доме, где культработник квартировал. Знающие люди говорили, что это скрипка.
В первый раз со скрипкой в руках дядя Костя предстал перед народом в клубе. В тот день там было какое-то собрание. После собрания со сцены пел песни девичий хор, а потом вышел сам дядя Костя. Поклонился публике, приложил скрипочку к подбородку, изящно вскинул смычок, и полилась неслыханная музыка. Скрипка то попискивала, то ворчала, то почти человечьим голосом на что-то жаловалась и плакала. С удивлением, в полной тишине люди слушали песню скрипки. Только когда затихла скрипка и скрипач убрал смычок со струн, в зале зашумели, загалдели. Удивлялся народ неслыханному голосу. Но не всем понравилась скрипичная песня. Сельские знатоки сразу же заявили, что балалайка играет веселее, а с гармошкой скрипку и сравнивать нельзя.
По весне, ясными вечерами, дядя Костя выходил иногда со скрипкой за огороды, к речке. Там, на высоком берегу, он присаживался на трухлявую колоду старой ивы, доставал из футляра скрипочку и увлеченно играл. В вечерних сумерках голос скрипки далеко разносился по долине реки, по улице, по огородам. На голос сбегалась шаловливая ребятня. Отложив нескончаемые дела, заходили сюда и взрослые, особенно бабы.
Ниже по течению речки, тоже на берегу, располагалась мастерская по ремонту дорожной техники, где работали в основном пленные немцы. Однажды на голос скрипки пришел оттуда очкастый немец. На вид ему лет сорок. Он долго стоял среди слушателей, а потом подошел к дяде Косте. О чем и на каком языке они разговаривали, размахивая руками, никто не понял. Но все видели, как дядя Костя протянул немцу скрипку и смычок. Немец вытер об одежду огрубевшие руки и осторожно, с трепетом принял скрипку. Оглядел ее лакированные деки, долго прилаживал к подбородку, опустил смычок на струны, и скрипка зазвучала.
С каждой минутой немец играл увереннее. Из-под смычка изливалась печальная мелодия. Казалось, что скрипка, надрывая душу, плачет в непереносимой тоске по какой-то невосполнимой утрате. Срываясь со струн, голос улетал за реку, отражался от крутого склона горы и возвращался назад, повторяя эхом зигзаги мелодии. Немец правил смычком в каком-то экстазе, прикрыв глаза и забыв обо всем на свете.
Сумерки сгущались. Никто не обратил внимание, что поблизости собралась немалая толпа слушателей. Стояли тихо, боясь помешать песне. Даже озорные ребятишки затихли, растопырив уши. Лишь иногда слышались приглушенные всхлипывания баб. Печаль, о которой рассказывал немец, водя смычком по струнам, без перевода и пояснения была понятна русским бабам, мужикам и даже детям-подросткам. Похоже, слезы войны одинаково горьки на всякой земле, для всякого народа.
Последний звук, затихая, улетел в сумеречную даль. Немец убрал смычок со струн, переложил его в левую руку, а правой потер глаза, как делают дети всех народов, собираясь заплакать. Тишина стояла недолго. Кто-то из баб не сдержался и заплакал в голос.
А дядя Костя, будто проснувшись, захлопал в ладоши, резво встал, шагнул к немцу, чтобы обнять его. Но удержался от объятий, постеснялся прилюдно брататься с немцем, бывшим врагом. Протянул руку и долго тряс ее в порыве благодарности. Тут и народ оживился: мужики вполголоса заговорили, а бабы, не стесняясь, запричитали.
Немец протянул скрипку дяде Косте, виновато улыбнулся и по тропинке пошел к мастерской, к месту работы.
— Этот фриц — большой мастер, — заметил вдогонку немцу дядя Костя. — Ему бы не гайки крутить, не окопных вшей кормить, а играть со сцены перед почтенной публикой. Да видишь, война все перековеркала.

Колоски

В конце 40-х годов урожай зерновых с колхозных полей убирали в основном уже комбайнами. Только на неудобных участках жали конными жатками или вручную, серпами. Комбайны того времени были громоздки и несовершенны. После них оставалось немало неубранных колосков. С такой потерей урожая боролись просто: следом за комбайном собирали колоски. Эту работу выполняли школьники. Поэтому, как только начиналась уборка, учеников со 2-го по 4-й классы организованно, под руководством учителей, выводили в поле собирать колоски.
В очередной день мы, мальчишки и девчонки разных классов, собрались в школе и шумливой толпой двинулись в поле. На этот раз, вместе с учительницей, нас сопровождал сам директор школы, Сан Саныч. Сан Саныч — бывший фронтовик, инвалид (на одной ноге у него протез), мужчина грузный и суровый, даже деспотичный. Боялись его не только ученики, но и учителя. Сам он ничего не преподавал и навряд ли имел представление о педагогике, зато был крепким, изворотливым хозяйственником.
Собирать колоски — работа не обременительная. Собирая пропущенные комбайном колоски в мешки или в корзины, ученики играли в догонялки, гонялись за перепелятами, разоряли мышиные гнезда и находили другие забавы. Собранные колоски относили к комбайну. Работали обычно часов до двух-трех без обеда, а потом организованно возвращались в село.
День был жаркий. Мы зажарились, устали, проголодались и с нетерпением поглядывали на Сан Саныча, ожидая команды об окончании работы. Наконец долгожданный сигнал поступил, побросали мы собранные колоски в комбайн и дружно рванулись к селу. Хотелось бежать, чтобы скорее оказаться дома, но Сан Саныч, опираясь на свою инвалидную трость и переваливаясь с ноги на протез, шагал изнуряюще медленно.
Вот и школа. Перед тем как отпустить всех домой, учительница сделала контрольную перекличку. И в это время выяснилось, что Сан Саныч потерял резиновый наконечник со своей трости. Где потерял, когда потерял — никто не знает. Беда! Сан Саныч быстро принял меры. Тут же назначил пятерых мальчишек и приказал:
— Идите в поле той же дорогой, по которой мы возвращались, внимательно смотрите и ищите наконечник или на дороге, или в поле. Пока не найдете — не возвращайтесь!
Среди назначенных оказался и я. Мы с завистью смотрели, как мальчишки и девчонки разбегаются по домам. Им повезло, их ждет обед, а нам, голодным и усталым, надо плестись опять в поле, найти злополучный наконечник и повторить весь путь назад.
— Разве его теперь найдешь? — горестно сказал один.
— Не найдешь, — подтвердил другой.
— Надо разбегаться по домам, — предложил третий.
— А Сан Саныч? Он же нас... — засомневался четвертый.
— Он нас запрет в дровяном сарае, мы умрем там с голоду, и никто не узнает, что мы умерли. Будем лежать там голодными и мертвыми до зимы, когда придут за дровами, — объяснил пятый.
— Надо искать! — решили все вместе. Лежать мертвыми и голодными никто не хотел.
Понурив головы, устремив ищущий взгляд под ноги, мы шли по тем же дорогам, дорожкам и тропинкам, по которым только что возвращались из поля. Ничего не нашли. Дошли до поля. Теперь оно казалось очень большим, даже больше, чем было с утра. Искать здесь наконечник — напрасный труд. Но делать нечего, надо искать. Походили, побродили по полю, поворошили кучки обмолоченной соломы — пусто. Посидели, погоревали и решили идти назад: будь что будет.
Опять внимательно смотрим на дорогу, ищем. До села дошли, и школа уже недалеко, а наконечника нет. Похоже, не миновать нам голодной отсидки в сарае.
Проходим через овраг по мостику из деревянных жердей. Сзади всех плетется Лешка. Вдруг слышим его истошный крик: «Нашел!» Он плашмя, будто споткнулся, упал на жердины моста и дрожащими пальцами что-то выковыривает из щели. Смотрим мы: действительно, между жердинами торчит директорский наконечник.
По селу мы бежали к школе сломя голову и во все горло орали: «Нашли! Нашли!» Сан Саныч принял нас в учительской. Посмотрел наконечник, надел на палку, постучал о пол, крякнул, довольный, и похвалил:
— Молодцы! За то, что нашли, я на всю неделю освобождаю вас от колосков. На всю неделю. А если кто спросит, так и скажите, что я освободил. Поняли? Марш по домам!

Тюря — хлеб, накрошенный кусочками в миску и залитый подсолен¬ной водой, или молоком, или водой, забеленной молоком.

Сейчас 55 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход