1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Христопродавцы. Рассказ

ХристопродавцыАлексей Рыжиков, военный пенсионер, приехал в родной городишко «домовничать». Старенький отец надолго залег в больницу и попросил сына присмотреть за домом. Вот и обосновался Алексей в родовой избе-пятистенке в уцелевшей деревеньке из тройки домов за городской чертой.
Прежде, когда он изредка приезжал в Городок и, жаждав неторопливого общения, проходил по его улочкам, старые знакомцы от него отмахивались, пробегали мимо. Все были при деле. Даже алкаши записные, тюремщики — на теле живого места от наколок нет, и те по-скорому «залудив» по стакану и не вступая в разглагольствования, мчались кто куда. Одни — в лес на делянку, другие — на пилораму бревна закатывать. Время — деньги.
Уж если только с самыми последними «опойками» приходилось Алексею компанию составлять.
Но вот грянул вдруг мировой кризис, и стоило теперь Алексею лишь показаться в Городке, как тут же его встречала целая орава мужиков, желающих набиться в собутыльники. Бабенки-то, цепляясь за бюджетные должности, получали какие-то копейки и старались худо-бедно содержать семью. А мужики, когда выпазганный ими на многих гектарах окрест лес и стрелеванный в бесчисленные штабеля, стал никому не нужен ни в столице, ни за бугром, растерялись и раскисли, пошли горе свое заливать. А «горловина» эта такая, что скоро портки последние с себя спустишь, а нутро все ноет и требует.
Мужики к старушкам наведываться: дров напилить и наколоть, забор подправить или крышу дома починить. Мало ли дел в хозяйстве найдется? Главное, чтобы старушонка рассчитаться могла, она же пенсионерка, и у нее денежки есть. Но и бабули скоро ушлые сделались: запрутся на все запоры и нос наружу ни за что не высунут. Знают они горе-работничков: вроде что-то делают, а сами зыркают по сторонам, чего бы спереть да и продать потом в соседнем же доме.
За Алексеем открылась настоящая охота: он — военный пенсионер, не то что какая-нибудь тебе старуха. Богач! Раньше ему просто покалякать было не с кем, а теперь дай бы Бог благополучно прошмыгнуть мимо этого желающих и жаждущих!
Но двое, Алька Лохов да Вовик Безруков, пристанут как листья банные. Они тоже в Городке без дела болтаются. Алька, ровесник Алексею, в самом начале лесного бума влип с возом ворованного леса, схлопотал срок, правда, небольшой. Хотя его вполне хватило для того, чтобы Алька завязал воровать по-крупному. Для собственного прокорма он промышлял теперь по мелочовке, под покровом ночи шарился по подворьям и тянул, что плохо лежит и не приколочено. Ясным днем он всучивал свою добычу где-нибудь на другом краю Городка за бутылку «паленой» водки и краюху хлеба. После неудачных выходов на «промысел» Алька, как утверждали злые языки, не брезговал и перекусить собачатиной: то там, то тут бесследно пропадали добродушные упитанные псины.
Другой кто давно бы от такой житухи коньки отбросил, а Альке хоть бы что! К нему, приветливому и словоохотливому, еще и бабенки-алкашки липли. Когда-то у Альки была своя семья, дети, но от мужика-гулевана все сбежали, и обитал теперь Алька один, но временами — и с сожительницами, в полуразвалившемся родительском доме с дырявой крышей.
А над Вовиком Безруковым не зря подсмеивались: маленькая собачка и до старости — щенок! Дело — к «полтиннику», а он все как пацанчик, шкет шкетом: ростиком — метр с кепкой, косточки щуплого тельца только что не просвечивают на солнышке. Вдобавок — у него наивные глаза навыкат, и дураковатая улыбочка всегда сияет на рожице. К учению или к какому серьезному ремеслу Вовик оказался с малолетства не способен, от юности до «пустозрелости» перебивался кое-какими работками — бери меньше, кидай ближе. Благо подкармливали его мамаша и отец-инвалид.
Девки на Вовика — нуль внимания, остался он старым холостяжкой. Потом еще и в тюрягу загремел. Выпивал как-то в компании с такими же, как сам, шаромыжниками, и стакан с «паленкой», видать, не поделили, повздорили. Вовкин оппонент, едва живой с перепоя, сам споткнулся и упал, а Вовик решил закрепить неожиданную свою победу: распластанному на земле верзиле влепил в бок пинок. У верзилы во внутренностях лопнула и пошла кровью застарелая болячка, через несколько часов бедняга отдал концы...
Вовик отсидел свое и, вернувшись домой, отпустил длинную, с проседью, бороду: вроде б как закосил под монашка. Но ни в церкви, ни около нее Вовика никто не видел, терся он больше на автовокзале. Облаченный в затрапезную одежку явно с чужого плеча, нацепив на нос очочки с растресканными стеклами, Вовик восседал на лавке у входа и, раскрыв какую-то затрепанную книгу, бубнил невнятно, размеренно-неторопливо крестясь. Кто-то из сердобольных путешественников ссужал его рублишком-другим, и довольный Вовик бежал в соседнюю домушку аптеки за склянкой «брынцаловки», именуемой так местным народом настойки боярышника. «Поднабравшись», он заползал в привокзальные кусты подремать. После блаженного сна он опять вылезал в людскую толчею, и если не подавали чужие, то начинал приставать с просьбишками к местным прохожим, впрочем получая тут чаще вместо денежки по уху.
Позднее Вовик повысил «квалификацию»: переместился на микробазарчик в центре Городка убирать после торгашей остатки испортившегося товара. Перепадало ему и полакомиться вкуснятинкой, а то и нажраться от пуза; днем было время и на «брынцаловку» копеек настрелять у тех же торговцев и покупателей.
Вот они, Алька с Вовчиком, и составили Алексею в этот раз компанию. Знали, чем его пронять, как и любого человека, — залебезили перед ним оба, с заискивающими нотками в голосе назвали по имени-отчеству.
Он и «повелся», поглядывая свысока, поделился со школьными однокашниками сигаретами, присел на лавочку с ними на минутку покурить, прихвастывая, поотвечал на участливые их вопросы о житье-бытье и не заметил, как разговор свернулся на «пол-литра». Слабо, что ли, неимущих угостить, самолюбие себе же потешить?
А там, дальше, понеслось все кувырком! Друзья-приятели мигом просекли, что в кошельке у Алексея имеется пусть и скромная, но наличность, и теперь не собирались с ним расставаться.
Гулянка плавно переместилась из парка под дырявую крышу Алькиного дома.
Дом — наподобие постоялого двора, забегаловки: одни людишки приходят, пьют-гуляют, валяются и потом кое-как прочь уползают, а на смену им уж другие прутся. Хозяин Алька только рад тому, кто на огонек с дармовой «паленкой» наведается. В доме — голо, шаром покати: на просторной кухне под тусклой лампочкой возле стола громоздятся грубо сколоченные лавки, в полумраке горницы угадываются очертания кроватей с голыми панцирными сетками с кучами тряпья, наваленного на них. Здесь и днем темно: видать, кто-то буйный высадил в окнах стекла, и они были наспех залатаны листами фанеры.
Алексей с новыми приятелями «попал в круг»: для него день перемешался с ночью, в пьяном забытьи проплывали перед ним какие-то рожи. Выпивох оказалось в Городке не так уж и мало, Алик с Вовиком — только верхушка айсберга. Кого-то Алексей помнил еще с детских лет, росли вместе, в одну школу бегали, и им он радовался больше. Незнакомцы, выслушивая его болтовню о зигзагах военной карьеры, хмуро и недоверчиво хмыкали; одноклассники же рассказам внимали, раскрывши рты, хлопали Алексея по плечу, лезли пить на брудершафт: «Вот он наш герой!»
Язык у Алексея деревенел, славный воин засыпал, уткнувшись лицом в столешницу, чтобы вскоре опять быть растолканным очередным захожаем. Алексей договорился уж до того, что он — без пяти минут генерал авиации и геройскую звезду только из-за происков злопыхателей не получил...
Очередной раз очнулся он — его трясли, умоляли, требовали. Наступил кризис наличности в кошельке — на самую захудалую, воняющую ацетоном, бутылку «паленки» было не наскрести. Алексей пошарился в карманах — тоже пусто.
Кто заикнулся об этом первым? Наверное, Алька.
— Леха! — теперь к Алексею заискивающе по имени-отчеству никто не обращался. — У тебя в доме иконы от стариков остались, без толку висят. Давай толкнем пока хотя бы одну! Вон, Вовка ее чуркам своим на базар сволокет и хорошо загонит!
Вовик головенкой радостно закивал: всегда готов!
В сумерках, пьяно гомоня и поддерживая под локти друг дружку, они поплелись к Алехиному дому. Редкие встречные прохожие брезгливо и испуганно шарахались от разудалой компашки, перебегали на другую сторону улицы. Кончилась нечастая череда святящих себе под нос уличных фонарей; на окраине Городка — темень ткни глаз, возле родительского дома Алексея гуляки притихли. Проглянула ненадолго ущербная луна в разрыве облаков, и Алексей, наконец, попал ключом в замочную скважину. Руки тряслись, едва ключ не обронил. Алька с Вовиком притулились на бревнышке под забором, вроде б как на стреме остались стоять.
Алексей, не включая свет, прокрался в темноте из сеней в горницу. С улицы в окна проникал бледный лунный свет, и в углах пугающе шевелились какие-то тени. «Откуда они и взялись? — у Алексея взахлеб колотилось сердце. — Как вор я...»
Боясь оглянуться, он на цыпочках прокрался к божнице в красном углу и, нащупав за занавеской на киоте доску иконы, резко ее сдернул и, прижав к груди, опрометью вылетел из избы.
— Мужики, а может, не надо продавать? — нерешительно пролепетал он на улице.
— Давай, Леха, не скупердяйничай! — Алька ловко выхватил из его рук икону и передал Вовику.
Тот, шкет, где ветром мотает, а тут рванул на желтеющие в Городке огоньки фонарей — только его и видели. Следом — Алька. Алексею оставалось покорно ковылять за ними по лужам.
«А что? — пытался оправдаться он. — Они и так бы в дом залезли и украли, стоило бы мне только уехать. Не они — так другие. А тут все же даром не пропадет...»
От последних словечек, провернувшихся в мыслях, Алексея покоробило, стало противно и тоскливо на душе.
Впрочем, свежая лошадиная доза пойла угрызения совести скоро заглушила.
Опять в Алькином вертепе пошел-поехал шум, гам, тарарам!
Не только мужички заскакивали на огонек, забредали и бабенки. Алексей уж на что пьян ни бывал, но сторонился их, неряшливо одетых, с опухшими лицами, противными визгливыми голосами. Бабенки все равно нагло норовили залезть к нему на колени, тыкались ему в щеки слюнявыми губами и, грубо стряхнутые с коленей, пускали похабные шуточки и сами же, довольные, хихикали над ними.
Надьку, сестру Альки, свою ровесницу, Алексей бы и не узнал, если бы ее брат не окликнул... Ввалились две доходяги-бабенки с одинаково оплывшими, с землистой кожей рожами, одетые в одинакового фасона трунье: драные грязные джинсы, затасканные пиджаки явно с мужского плеча. Кое-как подстриженные волосы разлохмачены во все стороны, только что сенной трухи в них не хватает. У бабенок — последняя стадия, сразу видно, дальше их ждет гибель под забором или возле баков помойки.
Одна из доходяжек, пытаясь распялить в улыбке по-старушечьи беззубый рот, подсела к Алексею и тут же сгребла со стола его стакан и выхлебала остатки «паленки».
— Надька, хорош борзеть! — угрозливо прикрикнул на нее Алька.
Дама резко обернулась к нему, злобно заблестевшие глаза ее сузились в щелки. Еще бы немного, и она вцепилась бы в хозяина вертепа.
Но Алька вовремя переключил ее внимание на гостя:
— Помнишь его? Это Леха Рыжиков!
— Лешка?! Ты?! — Надька, восторженно взвизгнув, немедленно обслюнявила Алексею щеки и пристроилась, елозя тощим задом на его колени.
Грубо стряхнуть ее, как других, с коленок Алексей не посмел. Надьку еще в детстве Алешка побаивался. Завидев ее, идущую по улочке навстречу, норовил поскорей свернуть в проулок, а то и сунуться напропалую в какой-нибудь двор. Потому как Надька из пацанок — язва хорошая, язычком подцепит — с ходу в краску вгонит. Все Алешкины изъяны наружу вывернет, в особенности при девчонках. Знает, что в ответ оплеуху Алешка не даст и не нагрубит: нет, не слабак он, а просто девок боится. А Надька и рада-радешенька...
Приехала к соседям юная гостья из большого города, поглянулась Алешке; тот не знает, как и к ней подступиться. Решился-таки однажды, заговорил с девчонкой, а Надька тут как тут! Идет мимо и, прищуривая глаз, кричит Алешке:
— Эй, чмо болотное, пойдем любовью заниматься!
Где и слова такие услышала, ведь по телику в ту пору о том молчали?!
Приезжая девчонка покосилась на Лешку, хмыкнула и домой юркнула. Что за кавалер, коли ответить не может, стоит и пышкается, рот распялив.
Надька вымахала в рослую крепкозадую бабенку: в редкие приезды Алексея в родной городишко иногда встречалась ему, с ехидцей улыбаясь белозубо. И Алексей, как в подростках, старался прошмыгнуть поскорее мимо...
Алька, неистощимый пустобрех и балагур, еще вчера пригорюнивался над стаканом «паленой» водки, вспоминая, что сеструху, сгинувшую в одночасье из-за этой самой заразы, недавно схоронил. А сейчас Надька, вроде бы и живая, сидела на коленках у Алексея. Склонилась к уху и зашептала горячо:
— Уйдем отсюда! Ну их всех, пропадешь с ними ни за грош!
И дряблые свои титешки в Алехины ладони вжала.
В ночной тишине они брели, обнявшись, по улочке наугад.
— И не вздумай возвращаться к ним! — запальчиво бормотала Надька. — У меня, вон, мужик — красавец был, спился с концами! Теперь дочка — прости господи, сынок в тюряге сидит. И сама я — кто бы пригрел! А все прежде над людьми смеялась-лыбилась!.. И тебя, бывало, задевала. Прости, нравился ты мне, пусть и «тепленький» был...
У Алексея отяжелела голова, ноги подгибались в коленях. Надькин торопливый говорок становился все глуше и глуше, а потом отдалился и вовсе.
Алексей очнулся, когда уже брезжил робкий серенький рассвет. Кто-то настойчиво тормошил его, лежащего на холодной земле, за плечо. Алексей приоткрыл глаза и обмер: над ним склонился священник. Кое-как поднявшись, Алексей испуганно-недоуменно заозирался по сторонам: церковный погост, низкие, заросшие травой, холмики в оградках, храм с открытыми вратами.
У священника были добрые, с участливо-тревожным выражением глаза, рыжеватая бородка пушилась с круглых щек. Оглянувшись на Алексея еще раз, он, перекрестясь, шагнул в проем церковных врат. Алексей, превозмогая в себе страх и озноб, переступил порог следом.

Сейчас 36 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход