1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Неандертальца ищу... Роман-идиот. Или — Венок романов (Ч.3, Гл.1-7)

НеандерталецТретья Часть. «Судьба Индейкина»
Или — «Певчий гад»

(Обломки саги о Великом)

Поскольку внимательный читатель уже немножко знаком с перлами Великого по первой части книги, в этой части мы постараемся дать его жизнеописание с максимально малого возраста. И — не впасть при этом в пунктуальность. Великий и пунктуальность — две вещи несовместные. Как получится, так и получится. Стихия — движущая сила Индюка! Итак, воспоследуем. Не впервые...

1. Красивый пожар был...

...впервые великий Индейкин нажрался до умопомрачения после утренника в первом классе. Решил, в отличие от остальных малолеток, отметить начало обучения по-взрослому. Слышал от старших, что так положено, доброму делу нужно «дорожку промочить». Ну и промочил. Купил на украденные у папашки копейки «огнетушитель» красного вермута и... выпил, засранец. Всю громадную бутылку высосал. До донышка.
Хорошо еще, что пил на детской площадке, невдалеке от собственного подъезда. Иначе бы не дополз до дома и не получил от папашки таких звездюлей, что хватило на всю оставшуюся жизнь.
А хватило их, звездюлей, еще и на долгую ненависть к родителю. А заодно и к школе. И к родимому дому.

* * *

...будем всякой херней заниматься.
Будем падать и вновь подниматься.
Будем, будем... а после не будем.
Заниматься херней нужно — людям...

(Из ранних опусов Индюка)

* * *

Ненависть к родному дому и отцу выразилась неосознанно, можно сказать, по Фрейду. Избитый «папулей», изобиженный малый ушел из дома на следующий же день. Ушел недалеко, но умненько — на уютный чердак родимой трехэтажки. Пожил там пригожими сентябрьскими деньками, а их выпало ровно семь, вполне комфортно.
Ночевал на бесхозной ветоши. А с раннего утра со своей верхотуры, из слухового окошечка начинал хитрую разведработу — выслеживал час, когда вся родня расходилась, спускался с чердака и проникал в собственную квартиру через окно на кухне. Благо первый этаж, а рядом пожарная лесенка... какие проблемы?
Запасами из холодильника и кормился. И неизвестно, сколько бы так кормился, кабы не первые осенние заморозки. Стало холодно на верхотуре. Именно это, а не жадность и природная вороватость, вынудило великого человека забрать из дома не только очередную порцию съестного, но и деньжат для сугрева.
Винцо винцом, но и огонька захотелось... как не понять. Распалил, гад, костерок на деревянном чердаке, испек картошку, клюкнул и заснул. Сон был безоблачен...
Но лишь до поры. Клубы едко смердящих облаков плотно стояли над головой очнувшегося Индюка и, кажется, говорили: «Пора.
Вставай. Или усни навеки. Теперь или никогда...»

* * *

...приходил какой-то желтый,
Он шугал его:«Пошел ты!..»
Только желтый уходил,
Фиолетовый будил...

* * *

Индюк выбрал. Он проснулся. И увидел, что чердак тлеет, струйки дыма расползаются уже не только от очага, но и от ветхих деревянных перекрытий...
В ужасе кинулся тушить костерок — топтал его, кашлял, задыхался. Сухие балки старого дома вот-вот могли вспыхнуть, а тогда... не только дом, но и великий Индюк мог сгореть, и пропасть на фиг, и не оставить о себе эпоса...
Пришлось ему спуститься вниз, и обнаружить себя, и сдаться взрослым, а в итоге...
В итоге на целых два годочка попасть в зону для малолетних преступников — за непреднамеренный поджог многоквартирного дома. Это первая страница жизни, от которой в памяти навсегда остался едкий осадок, а в груди хронический кашель и навсегда надтреснутый хриплый голос «а-ля Высоцкий».
Впрочем, причина хрипоты крылась еще и в более раннем детстве, но об этом чуть ниже. Не все сразу.

* * *

...дом горел. Прибыл отряд.
С похмелья отряд строг.
«Никто не уйдет. Все сгорят!» —
Красивый пожарник рек.
Добил бычок. Сказал «Вашу мать».
Пламень был чист. Бел.
Черный брандспойт. Желтая медь...
Красивый пожар был...

(Ранннй Индюк)

* * *

2. Перчатка-самолет

Индюк лукав, дураковат не в меру. В последних классах школы двадцатилетний переросток, несколько лет потративший на подростковые колонии, вынужден был доучиваться с нами, шестнадцатилетними. Он явно отличался от всех, как настоящий неандерталец от кроманьонцев. И ненавидел всякий халдейский глас, особенно истерический вопль педагогов. И он первый написал стихотворное сочинение об ученических годах.
И назвал его «Школьный вальс»:

Мы в школу шагали,
А в школе шакалы,
Которые сделали нас ишаками,
Указками били, дерьмом нагружали,
Пасли и над ухом дышали, дышали...

* * *
 
Но ведь и я, сам тайный неандерталец (пока еще тайный), тоже стал поражать его самодельными стихами. Стихи были чудовищны и потому нравились Индюку.
Особенно его поразило двустишие про нежную девочку, про невозможность нормально признаться ей в нормальных чувствах, а потому под конец любовной эклоги раздавался там идиотический вопль:

Мне покоя не дает
Твой перчатка-самолет!..


Индюк хохотал как сумасшедший: сгибаясь, переламываясь в поясе, чуть ли не падая на сырой весенний тротуар, по которому мы шагали из школы после уроков...
А потом взял да насочинял про себя, нередко икающего и заикающегося во время глубокой пьянки:

Мой приватный логопед
Как-то сел на лисапед,
В грязь упал, и напугался,
И захрюкал, как свинья...
Матюгался, заикался,
Стал такой же, как и я...
Ходим мы теперь вдвоем
К логопеду на прием...


* * *

А я читал ему, читал на полном серьезе другие стишки и сам внутри хохотал.
Я прочитал ему эпос «Про Корову, Таракана и Паровоз», где все три персонажа дружили, враждовали, стремились. Эпос венчался лирическим пассажем, где после столкновения коровы с паровозом вырисовывалась величественная степная картина:

Лягушки квакают вдали,
И Паровоз лежит в пьли...


Индюк хохотал. А я ликовал, учуяв родственную душу. И снова, и снова нес вдохновенную ахинею. Потом я назвал это так: прозотворение...
Нельзя? Но почему? Стихотворение — можно, а прозотворение — нельзя? Несправедливо...

* * *

Я рассказал ему про Моль.
Индюк, изумившись, сказал, что никогда не видел Моль. Он попросил обрисовать ее черты, приблизительные параметры и образ жизни. Я объяснил, что Моль живет в шкафу, что это прекрасное белокрылое существо размером с филина, что вылетает она из шкафа исключительно по ночам и питается специально заготовленным для нее тряпичным хламом. Хороших, добротных вещей Моль не ест, поскольку уважает хозяев дома и заключила с ними мирный договор, по которому люди оставляют ей указанное договором пропитание...

* * *

Перед тем, как стать хоть чем-то,
Надо помечтать о чем-то...

(Из поучений Великого)

* * *

Индюк верил и просил показать Моль. Но поскольку Моль появляется только ночью, я обещал ему показать детеныша Моли. И даже подарить ему этот плод воздушного соития Моля с Летучей Мышью. Она ведь так же, как и Моль, проявляется лишь в темное время суток. И тогда, в потемках, нужно только выждать время и выкрасть детеныша...
Но это потребует изрядной ловкости, длительной тренировки, а посему отложим до лучших дней, до ласковых летних вечеров...
Индюк верил.

* * *

Верил и даже писал эклогу про Моль и Летучую Мышь. Она затерялась в скитальческой жизни Великого, остался странный обрывочек:

...шестигранною, костяною
Рамкой, пущенной сквозь весну,
Нетопырь снует под луною,
Перечеркивает луну...


* * *

Индюк лукав. Он верил мне лишь потому, что у него самого жили диковинные создания, за которыми он трепетно ухаживал и никому не показывал. Чтобы не сглазили. Очень нежные они были. А звали их — Хухрики. Их было двое, он и она. Он — Хухуня. Она — Хохоня. И оба они — Хухрики, выходцы из страны Хухряндии. Они родили детеныша Кузюку, и со всеми этими созданиями Индюк обещал меня познакомить. И даже показать могилу их прародича — Главного Кузенапа.
Но не познакомил. И не показал.
Сказал, что в погожий день отнес нежные создания в горы, положил на травку у могилы Главного Кузенапа и отпустил восвояси. Убеждал и меня отпустить Моль на волю. Я сопротивлялся.
Индюк верил. Верил каждому моему слову, особенно нелепому.
За это я его и любил. — За природное неандертальство.

* * *

Пе-ре-дел-пе-реп-рел —
По-ре-дел-че-рен-бред —
Те-рем-бед?-Де-верь?-Дед? —
Где-вонь?-Вон!-Вон-вонь-где! —
В со-пре-дел-те-перь-деть?.. —
Стар-стал-дед-стал-пер-деть.
..
(Скороговорка, сочиненная Индюком для блистательного грядущего)

* * *

Верить-то он верил. Но сомневался. Сомневался вообще во многом и в конце концов усомнился в самом устроении мира, в правильности устроения его. А не наоборот ли кто-то нехороший однажды все перевернул в этом мире? Злое сделал добрым, а доброе злым?..

* * *

Индюк задался вопросом: а может ли злое добро торжествовать над добрым злом? И ответил: может. Как? А так — злой мент ловит и прячет за решетку милейшего маньяка.

* * *

Но этот самоответ его не устроил по причине давней нелюбви к ментам, как с детства враждебному классу. Тогда он предложил свой Вариант Доброго Мира. И написал целый трактат...
Трактат за давностью бурных лет и событий не сохранился. Оставлен был лишь обрывок со стишками, случайно прилепившимися к старой папке. Точнее, обрывки стихотворения, из которых, впрочем, можно догадаться о величии целостного замысла:

...шатучая ива... плакучий медведь.
Как все это славно сложилось!
А ведь
Сложись чуть иначе, стань мишка шатучим,
Мир тотчас же стал бы плохим и плакучим,
Плачевным бы стал, кровожадным и гнусным,
Урчащим из кущ...
Но не будем о грустном.
Мир так поэтичен!.. В нем нежен медведь,
Лирична мятежная ива, а ведь...
Но — нет!
Нет, нет, нет.
Так ведь лучше?
Так ведь?..


* * *

И еще какой-то обрывочек, довольно бессмысленный и, скорее всего, не имеющий отношения к Целому. Но, пытаясь соблюдать историческую правду, приведем и его:

...волки, волки,
А где ваши телки?..


Это все, что осталось в той папке. Были, правда, и другие папочки с рукописями... Но речь о них впереди.

* * *

3. День непопадания в урну

Впереди расстилалась для Великого совсем невеликая тропа, судя по общественному озлоблению, вызванному его публичными проектами. Имел глупость и отвагу Великий составлять проекты.
Неравнодушный к бедам Отчизны, он не только запивал горькую с малолетства, но составленные при этом проекты направлял прямиком в газету. В самую главную партийную газету. Чтоб непременно услышали серьезные дяди и приняли меры.
Они принимали. Не просто швыряли в корзину рукописи, но давали тревожный сигнал в школу, в детскую комнату милиции, родителям.
Особенное негодование вызвал его проект резкого повышения демографии в стране. Вкратце суть такова: поняв, что ни увещеваниями, ни материальными посулами рождаемости не поднять, он предлагал суровые, но единственно действенные меры.
Предлагал обернуться и посмотреть назад. Но куда?..
О ужас — он предлагал возродить методы проклятого царизма! Одно это уже попахивало политической статьей, которую он избежал благодаря своему малолетству и доброй репутации родителей...

* * *

Обратимся к сути проекта. Индюк решительно доказывал, опираясь на исторический опыт, что громадную и дикую территорию России (на две трети в зоне вечной мерзлоты) невозможно было освоить без всевластия мужиков и бесправия баб.
По его логике, женщин снова следовало лишить паспортов и пенсий. Лучшая пенсия — дети.
Как было при царе в крестьянских семьях? Только у девочки
циклы наладились — замуж. И рожай, рожай, рожай сколько Бог даст, пока утроба свое не отработает. А дальше — «Сорок пять — баба ягодка опять». Поговорка не досужая, проверенная.
И если под старость оставалось у многодетной матери из полутора десятков детей два-три кормильца, считалось, что жизнь прожита очень хорошо.
Кроме того, отсутствие паспортов обеспечивало прочность семьи. Разводы случались редко, да и то лишь в образованных сословиях. О правах женщин вопили только университетские дуры. Деревенские же бабы, главные роженицы, о таком и не слыхивали и не думывали.
Если муж добрый, работящий — и хорошо, и никаких писаных прав не надо. Если муж раздолбай, так он и в Африке раздолбай,
при любом времени и строе раздолбай.

* * *

Скорее всего, стерпели бы и такое свободомыслие власти предержащие, к которым обращался млад-Индюк, кабы не имел глупую дерзость ввернуть пассаж, подвергавший сомнению материальные посулы для рожениц. Он сделал прогноз — если деньги и повысят рождаемость, то за счет мусульман и цыган. А русским все одно кирдык, коли не отобрать паспорта и не лишить пенсий.
Вот за это — за нац-подкоп — его и проработали в милиции, школе, а потом и в родном доме. Отвечал он на проработки согласным кивком головы и дичайшим звуком «гы-ы-ы...» Это было одновременно и утробное «угу» — «ага», и выражение утробного же, прямо-таки животного смеха. В зависимости от ситуации. А поскольку фрикативный звук этот мог семантически и фонетически видоизменяться до бесконечности, он годился на все случаи жизни, и уличить Индюка в издевательстве над старшими совершенно не представлялось возможным...

* * *

Не любили учителя Индюка. Не любили, и все. Хотя лучше всех решал задачки, быстрее всех соображал. Иногда даже, откровенно глумясь над учителями, которых неизменно называл халдеями, раньше всех тянул руку, когда еще не был окончен вопрос...
Но, что страннее всего, не любили его и родители. Особенно могучий «папуля», геолог, отравивший в младенчестве сыночка...

* * *

...ты Царь? Живи один.
Ты Раб? Живи семьей...

(Резюме Индюка о родимом доме)

* * *

А было дело на северах. Пал «папуля» с дружками-геологами в каптерке водку, кидали окурки куда попало. Один из них попал в тулуп, где был наглухо закутан млад-Индюк... и тот задохнулся.
Не совсем насмерть задохнулся, ибо пришла «мамуля» из магазина и почти вовремя обнаружила весьма подозрительный запашок из детского тулупчика. А также подозрительные корчи и покашливания из него же...
Так на всю жизнь и остался Индюк, спасенный от пьяных геологов, с голосом Высоцкого, но с некоей писклявостью, в отличие от Владимира Семеновича. В дальнейшем самоотравление уксусом (как всегда, не окончательное) плюс гарь от пожара на чердаке только добавили хрипотцы...
Так, год за годом, формировалось его знаменитое хриплое «гы- ы-ы...» — на все случаи жизни.

* * *

Да и мамуля не очень любила Великого. Почему-то не любила... может, зачат был не по любви? Это тайна. И тревожить ее не будем. Тем более что Индюк сам подавал, очень даже нередко подавал поводы к нелюбви...
И сестра не очень любила его.
И сотоварищи относились к нему с недоумением... и девушки странно, очень странно к нему относились...

* * *

...что ж зазря глазами хлопать,
Пенелопица?
— Рыбки бы чуток полопать...
Да не лопается.
И не ловится, и не лопается...
— Не ходи за лоха замуж,
Пенелопица.
..
(Из Индюкова цикла «Белибердень»)

* * *

...и решил Индюк свести счеты с жизнью.
Да, но как свести? Прыгать с башни? Страшно. Застрелиться? Нет «ружжа». Таблеток нажраться? Денег нету...
Выбрал время, когда все домашние на работе, включил духовку и сунул туда башку...
Пахло плохо, очень противно. И решил он передохнуть, отдохнуть немножко...
Прилег рядом с открытой духовкой, почти в обнимку с нею, да и заснул.
А тут вдруг — «папуля»!..
Явился домой вне всякого режимного распорядка и — привел все в порядок: выключил газ, открыл настежь окна, выдрал Великого — на позорище всему двору — выдрал Индюка безо всякой пощады сыромятным ремнем...
И тот в очередной раз сбежал из дома...

* * *

Фразки, наблюдения, вирши из обрывков дневника:

Вы холодейте, миллионы,
Вас «нагревают» на «лимоны»!..

(Крик Индюка лохам 90-х)

* * *

«От финикийцев остались финики. От персиян персики...
Магнолии, значитца, от Монголии?..»

* * *

Кощей-то в Кащенко прописан...

* * *

...велик подвиг юбку задрать...

* * *

Да кто мы такие? Мы уже неинтересны котам, собакам... сорокам даже...

* * *

— Что за день такой?.. — вопросил задумчиво Великий, остановив меня однажды на осенней ветреной улице. — Какую дрянь ни кинь в урну, то рука дрогнет, то ветром снесет в сторону... это особенный день. Такие, наверно, именуются как-то по-особому. А как?..
Великий почесал колтун памяти и махнул рукой, словно вырубил на века:
А вот так — «День непопадания в урну».

* * *

4. Зубы исскрежещены

День непопадания в урну был не самым худшим в многострадальном странствии Индюка. Это был один из самых спокойных и благостных дней в бурной реке его великой жизни. Его, великого и непредсказуемого неандертальца, почему-то очень много били в этом опасном, рехнувшемся, ничего не понимающем мире. Били в основном кроманьонцы — по своим ничтожным законам и правилам...

* * *

«Странное дело, как только увижу Кремль — х... встает», — выражая полнейшее недоумение, говаривал Индюк. И вспоминал, как его потоптали у Кремля.
«Трахнул прямо у Александровского сада, на травке, под самой Кремлевской стеной, одну телку... а раньше не мог, не вставало...» — плакался притворно Индюк. Притворно, ибо любил со школы всегда только одну девочку, а не телку, — отличницу Тоньку Длиннюк. А она его — нет...

* * *

Как много девушек хороших!
Как мало искренних шалав!..


* * *

Купил он чистенькую, неприступную отличницу самым дичайшим образом. На свидании, которое вымолил в последнем классе, перед окончанием школки, рассказал ей, как однажды по пьянке заснул в сортире и упал с унитаза. И ушибся...
Длиннюк побледнела и сама упала в обморок — тут же, на скамейке, под вешней сиренью.
Но, очнувшись, прониклась к идиоту какой-то необычайной, жертвенной, вседозволяющей любовью. О Женщина, великая тайна!..
После этого она уже готова была на все... но, вишь ты, у Индюка якобы не вставало нигде, кроме как у Кремля.

* * *

«Порядочный человек стихов писать не станет!..» — сказал Индюк.
И тут же написал:

...тут хоть пошли, хоть не пошли,
История пошла,
Он девочке сказал «пошли»,
И девочка пошла.
..

* * *

Державный восторг, однако! Или фаллический символ?..
Башни, башни, башни торчком! Как тут не встать Самому?..

За это менты (спецменты кремлевские) и простили. За «Державный восторг». Потоптали, правда...
Первый удар тяжкого глянцевого сапога по голой жопе Индюк ощутил на склоне травянистого кремлевского холма в Александровском саду, прямо под Кремлевской стеной. Ощутил, освобождаясь, наконец, в соитии от длительного застоя в простате. Крик счастья и — одновременно — боли вознесся выше кремлевских башен. Но не был услышан свыше...
Битие Индюка, изумленные кощунственной картиной совокупления в ясный день прямо у Главной Святыни Державы, менты продолжили уже в спецузилище. Могли и насмерть забить, но неслыханная дерзость пучеглазого болвана, а также «Державный восторг», про который избиваемый продолжал истерически вопить, смягчили сердца глянцевых милиционеров. И они потом даже налили ему стакан чистой и похвалили девочку Длиннюк за молчание и благоразумно опущенный взор во время истязания распластанного на бетоне голого, белого, но уже синеющего червяка.
«...И окажешься под мнозими нозями...» — воздевая палец нравоучительно, завершал эпопею Индюк.

* * *

...а ведь и то... без стыда рожи не износишь...

* * *

Хорошо, что молчала Тонька. Но еще лучше, что Индюк не прочел ментам под водочку гадкие стишки:

Кто в Кремле живет,
Тот не наш народ...


Стишки были длинные и глумливые, я когда-то посоветовал Индюку уничтожить их напрочь и не читать никому, никогда, ни при какой власти. Он, кажется, послушался моего совета. Во всяком случае, в архиве продолжение покудова не найдено.
Жаль, стишки были смешные и не такие уж гадкие...

* * *

...и решился он, после расставания с Тонькой, уехавшей в другой город, а также после многих отказов (девичьих в основном отказов) зарезать сам себя...

* * *

«Как много девушек хороших! Как мало ласковых вымен!..» — воскликнул высокотеатральный Индюк и, для надежности взяв портвейна, выжрал его из горла. А потом разбил пустой сосуд о камень...
Поскуливая, забрался в кусты, подальше от аллейки, где до этого горестно и прощально пил, зарылся в листву, чтобы никто его не нашел в позоре самоуправства, и... Вскрыл себе вены осколком стекла...

* * *

Женщины, женщины...
Зубы исскрежещены!


* * *

Но не быть ему великим Индюком, кабы не хранила судьба... или недоля проклятая...
Прогуливалась в те поры влюбленная парочка по аллейке. Долго, видно, прогуливалась, и парню вдруг захотелось пописать. А где, а как?.. Для этого надо придумать причину, чтобы незаметно удалиться. Парень, конечно, придумал.
И удалился...

* * *

А что в итоге? Пописал он не на кого-нибудь и не на что-нибудь, а прямо на умирающего в кустах, уже окровавленного Индюка.
Вызвали «скорую», спасли щедро орошенного, грустно умирающего...
«А зачем, зачем?..» — трагически вопрошал нелепо спасенный.
Потом добавлял, однако: «Божья роса!..»

* * *

...одинок я, одинок
В море мира, как челнок.
Много в мире одиноких
Между рук плывет миног.
Где же я не одинок?
Где минога из миног?
Где надежда, что однажды
Вспыхнет счастье между ног?..
...есть минога между ног!
Есть и «рашпиль» и «станок»,
Есть такая, ну такая...

Вот где я не одинок!..

(Из мечт Индюка)

* * *

И запил еще, гораздо еще сильнее. И записал дрожащею рукою корявый стишок о жизни и смерти под названием «Труба»:

Умер.
Верней, по-украински —
Вмер.
В дерн, в смерть недр
Врос.
Все. Труба.
В космос вхожу, как пленный в воду.
Гощу тяжело.
В пустой вселенной шарю, как мертвец.
Шарю...
Ну, ну — давай!
...не убывает.
Жил, как-никак, все ж...


* * *

5. В церкви ничего не жалко

Все ж и Великому иногда благоволила судьба, а не только мучила и глумилась. Подвернулся знакомый в пивнушке, инженер-сейсмолог. Товарищ недавно женился, и молодая жена была очень недовольна его подозрительной службой, круглосуточными дежурствами в подвале многоквартирного дома, где располагалась районная сейсмостанция.
Особенно не нравилась ей вполне домашняя обстановка служебного подвала — ванная комната, шкаф-стол-стул, холодильник... наиболее опасной показалась кровать в рабочей комнате, рядом с приборами и датчиками.
Невозможно было доказать необходимость для человека мытья, перекуса и сна в ночную смену. Последовал пошлейший ультиматум: или я, или такая работа.
Рогатива была серъезная — и жена еще не опостылела, и зарплату терять не хотелось. Тут-то и подвернулся Индюк, в очередной раз покинувший родимый дом и ночевавший где придется, чаще всего на вокзале, откуда гоняли менты.
Рогатива преобразилась и стала не двоякой, а троякой. Индюк согласился дежурить по ночам вместо инженера. А что? Опыт полевой работы имелся, снимать показания датчиков и сдавать в готовом виде не составляло труда. Подвальная квартира с удобствами легко покрывала все неудобства временного бездомья.
С жильем вопрос был решен, это главное. Но благородный товарищ еще и жратву обещал подбрасывать, и «премиальные» с получки на бормотушку...

* * *

Завалился Великий в подвал. Делов-то всего ничего: дважды в день снять показания приборов и — спи. Или пей. На выбор...
Вчерашний неудачливый самоубийца выбрал второе — решил доканать себя алкоголем. И пил, подпольщик, круглые сутки... в кратких перерывах, правда, не забывая черкать в бессмертных тетрадках свою великую шизу... и допился до «белочки».
Смотрю как-то, решив навестить Великого, — выполз он из своего подвала, и айда бегать от подъезда до подъезда, и все кого-то будто бы ловит, высматривает... а меня не замечает. Стою себе, наблюдаю дивную картину, пытаюсь хоть что-то понять... а тут бабульки на лавочке, которые все знают, все понимают и ничему в этой жизни уже не удивляются, спокойненько так комментируют: — Во, допился, чертей гоняет!..

* * *

Неандерталец бы так не поступил...

* * *

Ага! Вот тут-то я и соврал! Именно так бы и поступил неандерталец — на месте и во времени Индюка!

* * *

Из песен-заплачек Великого:

...а ты прости бухарика,
А дай ему сухарика...

* * *

Я потом спросил — а какие они по цвету, по размеру, эти черти? Индюк сказал, что большие и красные.
Тогда как другой мой дружок-бедолага горячо уверял, что они маленькие и зеленые, и любят по ковру ползать... и любят послать в магазин за бутылкой...
— А зачем им это нужно? — спросил я бедолагу.
И был мне ответ:
— Знаешь... я думаю... они такие маленькие, что им хватает даже капелек водки, которые сползают по усам, хватает даже испарений от этих капелек. Вот, знаешь, недавно сидела тут у меня седая старуха, за столом сидела — незнакомая, косматая. Я уже проснулся, а она все сидит и что-то в тетрадку пишет... страшная такая, незнакомая...
— Чего тебе надо от меня, зачем пришла? — спрашиваю.
А она:
— Сходи за водкой... (а уж ночь на дворе), сходи, говорит, скорее, а то — запишу! Вот сюда, в тетрадку, запишу!..
Не иначе, подосланная старуха была. А как же, ими подосланная...
Ну и сходил, а как же...

* * *

У великого Индюка черти были не маленькие. — Огромные!

* * *

...старик стоял, блюдя приличье,
Перст возносил в толпу и — ввысь!
Весьма кренился вбок при этом,
При этом же вещал, стращал и вопиял,
И, как ни странно, не терял при том обличье,
Но был взлохмачен, огнен, юн...
Весна!
Он жил опять амбивалентно,
Он знал, он знал, что старость турбулентна,
Старик-смутьян!..

(Из «Наблюдизмов» Индюка)

* * *

...и грянуло время, и был уличен Великий в страшном кощунстве: мало того, что расхристанный стоял у храма Божьего и клянчил деньги на дорогу куда-то в Мухосранск, — это бы еще ничего, с кем не бывает. Но, выклянчив и похмелившись, обнаглел: вознесся духом и переступил порог Храма... а там...
А там золотом все сияет!..

* * *

...Русская идея? Хмель. Одно слово (определение Великого).

* * *

...и злость разобрала идиота. И решил он, что злость эта праведна: «Вот как вы тут красивенько спасаетесь!.. У кабаков бедные люди в лежку лежат, мрут, похмелиться не могут, а тут!..»
И, обуянный гордыней, сорвал с церковной стены икону, и стал, безумный, на глазах у честного народа запихивать ее себе за пазуху...

* * *

Выводили гада с проклятиями и воплями прихожанок. Вытолкали за церковную ограду и... отпустили восвояси.
Более всего поразило его, а в итоге и надломило то, что до милиции не довели, не сдали. Даже просфорку в длань вложили. Хотя и рядом была каталажечка...

* * *

...а вот прости бухарика,
А дай ему сухарика...

* * *

«Не могу, не могу так больше жить!..» — рыдал у меня на плече Великий и пытался подробно покаяться. Но тут я его оттолкнул, сказав резко, что не поп, грехов не отпускаю. Тогда он опять возопил:
«А что мне делать было? Сгореть ведь мог — душа горела, трубы горели!.. Ты бы ведь не дал на опохмелку?..»
«Не дал бы».
«А почему?»
«Денег жалко».
«А прихожанам не жалко было?» — продолжал измываться Индюк.
«В церкви ничего не жалко...»
Ответ сей добил его. И он присмирел на минуту. Опустил темно-карий глаз долу...
Через минуту, глядя мне в душу пожелтевшими и словно вдруг осветленными очами, робко попросил:
«Помоги, брат... покаяться хочу... грех искупить хочу... подскажи хоть что-нибудь...»
И в этот момент я понял: не врет! Хочет. Правда хочет.

* * *

...и повел я его в дремучие горы, где тогда возводился усилиями добровольцев-прихожан монастырь на месте убиенных в 20-е годы двух монахов-отшельников, причтенных ныне к лику святых.
Требовалась элементарная физическая сила: таскать с подножия к вершине горы бревна и доски для строительства. И ничего более. Может, подумалось мне, простой труд окажется более внятен, нежели сложный путь покаянных молитв?
Тем паче, Индюк хоть и невелик, а жилист и вынослив необычайно. В чем и убедились вскоре сотоварищи-добровольцы...

* * *

Взойдя на вершину горы, мы увидели самого Настоятеля, сидящего в деревянной беседке с людьми из управы, обсуждающего с ними вопросы землеотвода. Все с молчаливым поклоном поприветствовали их, один только Индюк, вдохновленный восхождением и чаемым путем к спасению, гаркнул во всю хриплую глотку:
«Гы-ы-ы... Здравствуйте, товарищи!..»

* * *
…Хорь Харитонович Скунсов… гад и вонючка хрипастая…

* * *

Настоятель умолкнул на полуслове, изумленно вгляделся, но, вероятно, усмотрев лишь простодушный восторг и вдохновение в разрумянившемся облике дикаря, продолжил свой незавершенный разговор с людьми из управы...

* * *

А мы пошли к месту разгрузки досок. Отдалившись на достаточное расстояние, сотоварищи накинулись на бедного Индюка:
«Какой он тебе товарищ?.. Это же сам Настоятель!.. Откуда ты вообще взялся, баран?..», ну и прочее в том же духе. Пришлось вступиться за незадачливого дружка и объяснить, что это не баран, а самый настоящий Индюк и судьба его индейка. И вообще, нечего тут кричать-покрикивать, начальников тут нет, все равны, все трудники...

* * *

А потрудился Индейкин и впрямь хорошо. Больше всех взваливал на плечи досок, быстрее всех взбирался на гору, меньше всех отдыхал, перекуривал лишь на ходу. Мало того, разглядев, наконец, на столбе ящик для пожертвований, вдохновенно вывернул карманы и все, что в них находилось, радостно затолкал внутрь ящика.

* * *

Мосластый. Жилистый. Хренастый... Неандерталец!

* * *

Индюк был явно на пути к искуплению, но...
К самому окончанию наших работ, ближе к вечеру, он пропал из виду...

* * *

Это обнаружилось не сразу.
Мы отдыхали, сидя на теплых оструганных бревнышках, изнутри светившихся янтарем на закате, перекуривали, слушали вечереющие шорохи леса, почему-то окрепшие ближе к окончанию дня, а также визг циркулярки — чуть в стороне от монастырской тихой стройки, на соседнем хребте шло бойкое строительство дачных домиков...
Наша руководительница, рачительная женщина из активных прихожанок, пересчитав принесенные нами доски (а были они на диво хороши, из добротного, хорошо оструганного дерева, и все, конечно, наперечет), сказала, что не хватает четырех шестиметровых...
Тут кто-то вспомнил, что видел пропавшего Индюка не так уж давно. В одну из последних ходок он свернул с четырьмя тяжеленными досками на плечах почему-то не вправо по тропе, а влево, как раз туда, к дачным участкам. Поразила очевидца необычайная бодрость и быстрота шага в крутую гору... и это под вечер, когда все остальные уже были взмылены и вконец измождены тяжелой и долгой работой...

* * *

...имолил, чтобы Всевышний
Уготовил садик с вишней...


* * *

...шакал! Какой ты мне современник?..

* * *

...и вдруг раздался гром небесный.
Сверху, с каменной осыпи, кто-то катился прямо к нашей полянке, где мы курили на бревнышках. Катилось нечто тяжелое, грохочущее, но явно живое..
Это был он, великий Индюк! Он падал с неведомых высот... и он упал прямо к нам, молча разинувшим рты. Благополучно скатившись, он бодро встал на ноги, и мы умилились: перед нами стояло мохнатое чудище из мультфильмов. Чудище было с ног до головы густо облеплено палой еловой иглой и по-детски радостно улыбалось нам...
От природы огненно-рыжие волосы тоже словно бы улыбались и светились — каким-то нездешним, неслыханным счастьем светились...

* * *

...тот ангелоподобный лик,
Который видел я, он был так ясен,
Неандертальца лик — он был прекрасен,
Ужасен был!
Прекрасен бьл!
Велик!..

* * *

...он заблудился... он свернул не туда... он упал в пропасть, он потерял в пропасти сознание и доски... а потом долго взбирался на вершину... и снова падал...
и вот...
Все понимающе вздохнули и отвернулись от Великого... с Великого нечего было взять. Даже самой малости.
 
* * *

...непересказуемая ситуация.

* * *

...когда себя на подлой мысли
Подловишь, юный прохиндей,
Ты не чешись, как старый гризли,
И от подлянки не балдей,
К числу поpядочньх людей
Решительно себя причисли,
И бурной мыслью овладей,
И тихо свой профит измысли,
Перекрестись и порадей
За всех, с кого ты поимеешь.
Или имел. Или имеешь...

И от подлянки не балдей.

Не траться, как простой злодей,
Корысть свою блюди и числи
В крутом, обогащенном смысле...

И от подлянки не балдей.

Ты выгоду сию размысли,
От подлой мысли не балдей...

(Самоувещевание Индюка о пользе pазумного эгоизма)

* * *

…уже потом, несколько дней спустя, я разговорился с одним из товарищей, бывших в тот день на горе. Я спросил его, что он думает о таком феномене: человек искренне пришел искупить грех, человек отдал все деньги на монастырь, и четыре даже очень хороших доски явно не стоили этих искренних денег… зачем это все? Очередной спектакль? Или природный рок, планида? Или же вековечный Соблазн превыше человека, даже такого великого?..
Товарищ, поиграв густыми усами и желваками, молвил задумчиво:
«А может, так и надо?.. Может быть, так — хорошо?..»

* * *

Из тюремных философизмов Великого:
…вот я лежу. Гражданственен ли мой поступок? Я себя обоpоняю от миpового зла. 
И зла не причиняю. И путь воззренья моего — прямой! Я, как свинья в грязи, лежу в мирах, где плещут звезды, лужицы вселенной, где блещет зло из мысли неизменной, формующей в каркасах догмы прах. Я мысль и слово ставлю на ребро. Вопрос — зачем? Ответ — я очень честен! Ответ — обрыдло навье!.. Тут уместен вопрос — а правдой ли творят добро? Я полагаю — да. Хотя какой дурак себя не полагал простым и умным?.. И этот свет когда-то станет сумным. И эту мысль еще охватит мрак. Тогда скажу — гражданственен и твой поступок, жалкий раб!.. Ты сбил оковы тоски моей (и новой, и не новой). Но путь воззренья твоего — кривой! Так и скажу. А до тех пор — лежу. И мой народ глядит в меня с любовью. Я — брат ему, я — враг!.. Но я не кровью, я только правдой времени служу. Деяния мои невелики. Точнее, велики. — Их недеяньем. Когда заныли, как над покаяньем, над грязью крови нежные клыки...


* * *

Из приговорочек Индюка:
Сьерра-Ривьер-ра... Хер-ратерапия... Человеки... Хер-ро-сплавы...

* * *

Самодиагноз:

Мозгами не обременен.
Умственно нетрудоспособен.
Мысленно счастлив.


* * *

Эйфория:

Один на двух подушках сплю.
Кого хочу, того люблю.
(А три подушечки ложу,
Когда я с душечкой гужу... у-жу-жу-жу-жу...)
Как жук.


* * *

6. Человек-ракета

Как жук, постаревший и подслеповатый, залетел-таки снова в тюрьму Великий. По мелкому делу залетел — не смог в очередной раз не украсть то, что очень плохо лежало во фруктовой лавчонке...
Залетел, как жук, заплутавший среди медовых палисадов, залетает в форточку, которая вдруг захлопывается коварным ветерком...
Залетел в узилище. И очень тосковал там.
Болел. Все болело внутри... а врачей толковых нет. Как быть?
И снизошла на него потрясающая мысль — внутри человека ничего нет!
А значит, и болеть нечему...
Что самое интересное — ведь помогла эта мысль, да как! Боль отпустила и не возвращалась потом весь оставшийся срок.

* * *

...просыпаюсь я, ох и худо мне, на Голгофе я, на кресте,
Ох и пил же вчера с иудами, разглагольствуя о Христе,
Говорили мне, дело плевое, только дай голосочек в зал,
А потом понеслось — столовая, трали-вали, базар-вокзал...
...................................................................................................
…до свиданья, жизнь, окаянная,
Прощевай, злодей собутыльник!
Здравствуй, утро мое покаянное,
Здравствуй, белый мой брат, холодильник…

(Из покаянных Великого)

* * *
…и там же, в узилище, пришло ему объяснение всей жизни — почему его не берут ни в ад, ни в рай, а держат, все держат и держат на этой, совсем несчастливой для него земле.
Он понял, что человек — ракета!
В ракете есть топливо — так он рассудил, — и пока человек не выработает весь запас горючего, его не отпустят никуда:
ни вверх, ни вниз. Это касается даже детей — один изработал топливо мгновенно, мощно, и его — забирают… а куда? Это уж одному Богу ведомо.
Другой сто лет мыкается на земле и хотел бы уйти, ан нетушки! — Не изработал топлива. Видно, сопла слабые, узкие. Так
что живи и не ропщи, сволочь!..

* * *

Неандерталец бы так не подумал…

* * *

Вру!
Именно так бы и подумал неандерталец.

* * *

Из тюремных сетований и кошмаров Великого:

…если это смеpть, зачем теснилась
В обpазе мужском? Зачем клонилась
К свету и радела обо мне?
Если жизнь — зачем лгала и длилась?
...дрожь, растяжка ребер, чья-то милость,
И переговоры — как во сне...
Боже мой, зачем он был так важен,
Так велеречив, так многосложен,
Правотой изгажен и ничтожен?
Я же прогорал в другом огне!
Я же помню, уговор был слажен
Про другое!.. И во мне еще
Что-то билось, что-то горячо
Клокотало, будто в недрах скважин —
Горячо!.. И Свет — косая сажень —
Молча перекинул за плечо
Жизнь мою...
Кабы еще и всажен
В нужный паз...
Ну да и так ничо...


* * *

...ну это ли не апофеоз, ну это ли не гимн лицемерию? — однажды спросил Индюк.
И — рассказал.
На городском пляже завелось Лихо.
Лиху от роду лет пять-шесть. Оно пропечено под солнцем до дьявольской черноты, кучеряво и дико. Дико нахально.
Этот башибузук каждый день прибывает сюда на маленьком двухколесном велосипеде в полном одиночестве. И начинает терроризировать пляж.
Весь пляж — от мала до велика — тихо ненавидит его. И даже втайне побаивается. На него нет управы. Кто он такой — никто не знает. «Дикий мальчик», — думают про него. И — ненавидят.
Есть за что.
Он выбирает стратегически точное место на каменных, мхом поросших ступеньках, спускающихся в море, и начинает сладострастно изводить отдыхающих.
Он плещет водою на белотелых матрон, вздрагивающих от ледяных брызг и беспомощно взвизгивающих.
Он окатывает водой стариков, детей — всех. Радость его бурна, победна и звонкоголоса. Все ненавидят его и — боятся. Но диспозиция крайне конфузна: никто не знает, чей он мальчик и какие меры воздействия можно предпринять против него.
Ситуация тупиковая.
А вождь краснокожих между тем бесчинствует. Он издает победные вопли, разносящиеся по всему пляжу, когда удается оседлать в воде какого-нибудь «культурного» мальчика и мучить его, методично притапливая с головою.
Он путается в длинных ногах красавиц, величаво восходящих из моря на сушу, и орошает их роскошные задницы пригоршнями песка вперемешку с ракушками.
Он обижает стариков, загорающих в шезлонгах, выливая на их дряблые, но уже тронутые нежным загаром животики струйки мутной водицы из игрушечного ведерка. Старики, скрипя, возмущаются, но поделать не могут ни-че-го.
Его ненавидят все.
Утопить гаденыша — раз плюнуть.
А ведь утопишь, не похвалят. Не то что слова доброго не скажут, простого «спасиба» не дождешься. А ведь как ненавидели, как ненавидели!
Лицемеры, право слово, лицемеры...
Вот такой случай, — подытоживал важно Индюк.

* * *

Ненаучное дополнение Индюка к частной теории относительности, относительно к вопросу расстояния между М. и Ж::

От каблука мадамова
До яблока адамова
Всего один шажок:
Возьмет за горло сученька,
Горяченька, подлюченька,
Улыбкой подкаблучника
Разлыбишься, дружок...


* * *

Резюме:
«Вот и вырос. Стал большой и глупый.
Мирно возрос на благотворной почве идиотизма».

7. Индюк думал...

Идиотизма мирного свойства Индюку явно недоставало. И он, как человек великого и проницательного ума, осознавал это с младых ногтей. Но сносило его на пути буйные, невразумительные, нередко переносящие за грань криминала.
И он весьма скорбел. Жизнь его, промысленная где-то в горних сферах не иначе, наверное, как житие, змеилась и пласталась пыльным долом.
Ему была предначертана судьба юродивого или блаженного, из тех, коим внимают люди, чтут и превозносят и многозначительно трактуют слова, поступки. И даже создают иконы для вящего прославления их.
Увы, жизнь Индюка недотягивала до жития. Точнее, она была равновелика житию, но в каком-то очень уж диковинном изводе. Скорее всего, они тянулись параллельно, две эти линии, — одна видимая и грубая, другая нежная и незримая. Простирались своей единосущностью в бесконечное нечто и все никак не могли пересечься.
То, что они где-нибудь пересекутся, факт для меня настолько несомненный, что просто не хочется напрягать излишними уверениями в том читателя. Вот, собираю, воссоздаю по крупицам пунктирную карту жизни, в которой он жаждал лишь мира, творчества, любви. Не его вина, что жизнь постоянно оказывалась грубее истинных чувств и помыслов...

* * *

Когда Великий узнал (в последние школьные годы), что стихи бывают не только длинные и противные, которые заставляют зубрить, спросил обнадеженно: «А сколько минимум строк бывает для счастья?..»
Я ответил: «Три».
И объяснил, что есть в стране Японии хоккеисты и танкисты. Танкисты пишут пять строк, хоккеисты — три. Произведения в этом стиле и размере называются соответственно танка и хокку. Я дал ему почитать антологию японской лирики.
Танкисты Индюка почему-то не заинтересовали. А вот хоккеистами Великий очень даже увлекся и много времени убил на сочинения подобного рода.
Для начала сочинил коротенькое лирическое с длинным названием:
Проходя по шумному городу, вижу одиноко грустящую девушку
Сердце сжалось от нежности.
Среди гвалта и сумасшествия, на одинокой скамейке —
Русая тишина.

Я похвалил.
Великий вдохновился и — записал!..
Через месяц принес мешок трехстиший, которые трудно было отнести к образцовому стилю хокку, ибо ни слоговых, ни ударных законов там не соблюдалось. Да и тематика была слишком уж не японская, не созерцательная... а порою даже и матерная...
Что тут попишешь? Русским был до мозга костей Индюк.
Вдохновленный похвалой, он вознесся в гибельные выси и сочинил песню-хвалу самому себе под названием «Певчий гад»:

Я в лавровой опочивальне
Хочу на лаврах почивать,
Обрыдло в спальне-ночевальне,
Как всяко быдло, ночевать.
Я представляю: вот кровать,
Увитая роскошным лавром,
На ней двум-трем пригожим лярвам
Вольготно будет мне давать
Сопеть в обнимку с ними рядом,
И просыпаться, и любить,
Всегда самим собою быть,
А не каким-то певчим гадом.
Я заслужил! Я не охально
Такую требую кровать,
Я жить хочу опочивально!
Хочу на лаврах почивать!
Мне надоело воровать,
Из воздуха стяжая славу,
Я славой отравил державу,
И лавра сладкую отраву,
Герой и буй, хочу впивать!


* * *

И все же самое чудовищное из гадовых трехстиший я отметил и запомнил. Запомнил именно в силу его чудовищности и русскости. Да оно так и называлось: «Русское хокку». Вот оно:

Осень...
Усы падают
В суп...


А еще запомнилось «Утреннее хокку»:

По черной зеркальной глади
Белые скользят облака...
Кофе пью на балконе!


* * *

Хорошо запоминать, иногда и записывать — пусть глупые — мысли о быстротекущей...

* * *

На уроке литературы, при обсуждении Главной Глыбы — «Войны и мира», учительша попросила Индюка кратко сформулировать сюжет великого романа. Глупее этого, кажется, ничего нельзя было придумать. Индюк придумал.
Он зарылся пятерней в рыжие, еще вполне кучерявые волосы на бедовой своей голове, задумчиво устремил карие глаза в старый дощатый потолок, по которому оборванной струной завивалась электропроводка, и рек:

Болконский князь был старый
И молодой,
Один владел гитарой,
Другой дудой...


Докончить импровизацию, а по сути литературоведческую экспертизу романа не дал истерический визг халдейши: «Вон, вон из класса, сволочь!.. К директору!.. И ни с родителями, ни без родителей не появляйся больше... Никогда!..»
Но директриса простила. Эта сочная дама, по счастливому стечению обстоятельств, недавно познакомилась на курорте с «папулей» идиота, воспоминания, видимо, остались не самые плохие, и она решила не омрачать их пошлым изгнанием отпрыска...
И он все-таки закончил школу. Пусть и с немалым опозданием...

* * *

...и не просто закончил, а сумел обозлить халдейшу еще круче, чем в прошлый раз. Что особенно примечательно, полем битвы оказался все тот же многострадальный Толстой, которого боготворила халдейша и всячески старалась впарить его в значительно большем объеме, нежели требовала школьная программа.
Она имела однажды неосторожность доверительно поинтересоваться у класса: какой из романов гиганта им более всего люб? Класс настороженно молчал. Но отважный Индюк не мог упустить такой удачи — бойцовски вскочил из-за парты и отчеканил:
«Анна и Каренина!»
— «Что-о? — изумленно провыла несчастная и, наливаясь ужасным багрянцем, простонала коронное: — Вон, вон, вон из класса!..
Стон был охотно удовлетворен. Но уже на самом пороге, приоткрывши дверь, Индюк, выдохнув всенепременное «гы-ы-ы...», победно прохрипел на весь грохочущий, мощно резонирующий пустотами коридор:
«И Вронская!..»
Это было настолько дико и ошеломительно для бедной учительницы литературы, что она даже не стала выносить исторический факт на педсовет. А посему, посильно латая дыры Истории, мы вынуждены честно воспроизвести его здесь. Из песни слова не выбросишь. А это, согласитесь, была не худшая, хотя и сдобренная
изрядной долею хрипотцы, песня Индюка.

* * *

Ровесниц своих Великий вспоминал со слезой. И плакал, и воздыхал, и сожалел об утраченном:

...уже не потянешь любую подряд
В театр, в подворотню, в кусты,
Про девушек наших уже говорят:
«Со следами былой красоты!..»


* * *

Увлекся сочинением частушек. И, поскольку писал целыми мешками, когда заводился, решил послать их на конкурс в Литинститут. Бедный, бедный Индюк... хотел сделать мне сюрприз, прийти победителем, но...
Затесались там частушки не шибко пристойные. Они заведомо не могли пройти строгую советскую комиссию.

Бывает нежное говно,
Бывает грубое оно,
О чем беседовать с любимой,
Мне абсолютно все равно.
..

* * *

Ничего, умный человек закрыл бы глаза на заведомую глупость и порвал втихаря опус. Но там были не только непристойности. Индюк, не посоветовавшись со мной, решил позаигрывать с уважаемым учреждением, отличавшимся даже в советское время некоторым либерализмом. А посему подумал и присовокупил частушку, якобы от лица разочарованной девушки:

Мой миленок, проститут,
Поступал в Литинститут,
В рифму врал, душой и телом
Торговал и там и тут...


«Индюк думал, да в суп попал» — вот уж это тот самый случай. Заигрывание было заведомо жалким, да и плачевным в итоге. Не попал.
После этого он слова доброго не сказал ни про «творческий вуз», ни про девушек. Закурил горькую, дешевую сигарету «Архар» да и побрел восвояси...

...и побрел дурак-Иван,
Дымом сыт, слезами пьян,
Поговорки поминать,
Камни во поле пинать...


* * *

Молилась ли ты на хер, Дездемона?..

* * *

Нашлась запись в тетрадке Великого. Не очень пристойная, но, видимо, предельно искренняя. Как последняя «Правда Жизни». Сделана она была, видимо (после сопоставления некоторых дат и событий) в пограничной ситуации жизни Великого: где-то после разрыва с любимой, попыткой суицида и тюрьмой. А скорее всего, прямо в тюрьме. Ибо клочок мятой бумажки был вклеен в тетрадку явно после отсидки — там тетрадок не положено. Всего одна строфа, но в нее вместилась вся боль великого Неандертальца, боль и обида за такой неправильный мир!..

И понял я, что я с собою дружен,
И понял я, что мне никто не нужен,
Ни терпкийх..., ни сладкая п.,
Я сам в себе. И я в себе всегда.


* * *

И еще приписка снизу:

Есть стихи — стихия.
Есть — поисковая система.


* * *

Из «гордынок» Великого:
«Беда в том, что я не талантлив, а гениален. Это плохо "срастается" на земле. Читайте, скоты, стихотворение Бодлера "Альбатрос". Там о больших крыльях, мешающих ходить по земле, я птица с большими крыльями!.. »

* * *

Из творческой биографии Индюка:

О нежная, нежная!..
Все во мне пело,
Я все рассказал ей, чем сердце немело,
Всю жизнь мою! Я не солгал ей ни раза!!
Безумная,
О, как она побледнела
В тот миг, когда я (по сюжету рассказа)
Печально заснул
И упал с унитаза!..



* * *
Вообще тема физиологических конфузов преследовала Индюка по всей его выдающейся жизни. И он не мог не отразить тему в творчестве, как это уже заметил въедливый читатель.
Нашлась миниатюрка (или обрывок?) среди рукописей, которую можно принять как один из фактов личной биографии Великого. А можно и не принять. Непонятно вот что — зачем она писана в третьем лице?..
По некотором размышлении можно прийти к следующему выводу: в силу природной... ну не то чтобы скромности, но — застенчивости, что ли (иногда болезненной даже застенчивости), Великий решил приписать личный биографический факт имяреку, что давало известную раскрепощенность и остраненность изложения. Взгляд, так сказать, сверху. На этом и порешим. Итак:

Чудо объяснения в любви
...Увлекши, наконец, в лесопарк подругу, к которой питалась давнишняя страсть и желание объясниться в этой страсти, испытывая мучительные — как всегда в таких случаях не вовремя — позывы опорожниться, он совершил чудо. Отчаянное чудо.
Дислокация такова:
Задумчиво бродя меж аллей, они набредают на столетний дуб. Останавливаются. Озирают пейзаж. Запрокидывают головы. Небо. Бронзовая листва. Напряженная минута перед событием...
Они элегически прислоняются к стволу в два обхвата — по разные его стороны...
Он (незримо от нее) расстегивает ширинку и проникновенно — с задыханиями и паузами — внушает ей нечто любовное и, одновременно же, опорожняет мочевой пузырь. По мере того, как протекает сладостное освобождение от наболевших слов и накипевшей влаги (струйки бесшумно сползают по каньонам теневой стороны ствола), речевые паузы становятся все реже, взволнованные задыхания все глуше, тон объяснения в любви все уверенней, вдохновенней...
И вот, наконец (ширинка благополучно застегнута), — заключительный, победный аккорд! Сближение по кругу ствола — по направлению к ней..........Решительное объятие............................................................   
Объяснение в любви принято! Жаркий, свободный ото всего поцелуй..................................................................................................   
Они жили долго и счастливо.
И едва не умерли в один день. — В тот день, когда он рискнул рассказать ей все о том самом "чуде"... Обошлось.
Да и где их набраться, общественных туалетов, особенно в самые пиковые мгновения бытия?

* * *

Из маньякиады:

...как на нее в ночной глуши наеду,
Как фарами в несчастную нацелюсь!.. —
Подайте баболюбу и людоеду
На «Виагру» и вставную челюсть...


* * *

Из выкликов Инд.
«Харизма? Пожалуйста: Ремембе — в харю. Мамбе — в рог!..»

* * *

...и под каждым им кустом
Был готов публичный дом...


* * *

Кол — стул мазохиста.

* * *

Художник и совесть... дичь! Это — про нехудожников.

* * *

Колоском безводью угрожая,
Зреет мощь и туча урожая...


* * *

...страшнее партизана зверя нет.

* * *

Ежели дождик частит,
Значит, у неба цистит...


* * *

Полгода в последнем классе Индюк провел в ПТУ. Решил выучиться на сварщика и заработать толику денег, чтобы не зависеть от «папули», снять себе жилье и пригласить возлюбленную. О чем ее и предупредил. Она высокомерно, но весьма туманно кивнула, что было принято Индюком за высокое согласие.

* * *

...эка шишка ананас!

* * *

Выучился, проработал три дня на стройке. Посадил зрение «зайцами» от электросварки и, с понесением ущерба здоровью, вернулся в школу. Возлюбленная не выразила эмоций. Царственная ее натура еще не была подкошена знаменитым объяснением в любви (да-да, тем самым падением в сортире), и она еще не стала безусловной любовницей Великого. Просто молча пустила его за свою парту. Но...

* * *

...слышу, как они бьют, старинные часы со звоном, бьют издалека, с закопченных стен незабвенного ПТУ, и бьют не только для нас, подростков 70-х, но и для других — младых, незнакомых...
В день окончания ПТУ Индейкин выпил хорошо. Но мало. Еще мало, но деньги уже кончились...
Вернулся в родное ПТУ, стащил настенные часы со звоном и пошел продавать за советские деньги в советские же учреждения, что поближе. Просил пятерку... уступал за четыре рубля... нигде не брали.

* * *

...нарезав дурные круги, пьяненький Индюк неосознанно вернулся в родимое ПТУ и, шатаясь, по узеньким слепым коридорчикам забрел-таки в незнакомый директорский кабинет...

* * *

...эка водочка хулиганила,
Зрак запойчиком припоганила...


* * *

В полутьме кабинета, не признав с недоперепоя директора, два часа тому назад лично вручившего ему диплом об окончании курсов сварщиков, предложил часы за трояк.
Тот, естественно, опупел и набычился. Что было принято Индейкиным за начало торга. Обрадованный Индюк, надувшись для приличия и скорчив обиженный вид, сбавил цену. Попросил 2 р. 87 коп. — сакральную цифру советских времен: ровно пол-литра водки...

* * *

Чтой-то друзья застрадали запоями,
Чтой-то пошло непонятное тут, 
Ой, закуплю я бухла, и завою я,
И побреду на последний редут...

* * *

...что характерно, директор даже не закричал, не вызвал милицию (часы-то по факту находились в здании, следовательно кражи как таковой не было!). Попытался только отобрать диплом, но... тут до Индейкина доперло.
Схватившись за сердце (там, в нагрудном кармане, красовался новенький диплом), бросив часы на стол директора, рванул по коридорчикам прочь...

* * *

...заблудившийся запой.

* * *

Таким вот чудесным образом часы, оставленные в директорском кабинете, не погибли в неведомых недрах, но продолжили на родной старой стене ПТУ свой старинный бой для новых и новых поколений.
Пока не грянула перестройка и не прикрыли к свиньям собачьим все эти великие заведения, кузницы советской молодежи...

* * *

Постаревший Чижик-ходок, старый бабник:

...кинул палку, кинул две,
Закружилось в голове.
..

И — наступил на горло собственному пенису...

* * *

«...а не надо пугать мужика!..»
Это о мужике, затюканном бабами: женами, тещами, дочерью. Это о нем сказано:
«Жизни его не поняли!..»

Сейчас 67 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход