1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Об извержении литературы. Интервью

Михаил Эпштейн— Михаил Наумович, ваша книга, сборник эссе, повествующих о переживаниях отца новорожденной дочери, выводящих на философские обобщения, представляет некоторую трудность в восприятии. Проще говоря, нельзя считать, что она адресована специалистам, уж точно не филологам или студентам-философам, но и к теме «Психология молодых родителей» ее тоже не отнесешь. Как вы представляете себе читателя «Отцовства»?

— Когда пишется дневник, он пишется для себя, это прежде всего акт автокоммуникации. Но так как я филолог, осознаю себя в какой-то мере писателем, эссеистом, мне хотелось поделиться самым для меня важным с другими. Круг читателей я мыслил себе, как людей, включенных в радость родительства, отцовства. Я даже представляю, что первыми читателями этой книги будут женщины, а потом они будут вовлекать своих мужей, друзей. Те, кто стали матерями, отцами, и те, кто только готовится стать ими. Материнство — довольно разработанный опыт, а книг для молодого отца у нас практически нет. Эта книга для людей верующих, взаимоотношения которых с Богом преломляются через разный опыт, в том числе семейный. На мой взгляд, опыт отцовства — это самый прямой опыт общения с Отцом, с нашим общим Создателем, потому, что это не практика создания текста или схемы, а опыт создания живого существа, общения со своим творением, где воспроизводятся основные этические и теологические проблемы: свободы воли творения от Творца, проблема диктата и авторитета.

На вопрос, «откуда у маленьких детей и первобытных народов мифологическое, с нашей точки зрения фантастически-причудливое восприятие действительности», вы отвечаете в смысле возможности сращения и превращения форм: «младенец переносит с собой законы одного (утробного) бытия в другое... во многом еще повинуется законам внутреннего пространства». Когда, по-вашему, кончается причудливо-первобытное восприятие, прямо связанное с актом зачатия-рождения? Подростки тоже живут в основном мифами, да и некоторые взрослые.

— Мифологическое восприятие мира до старости не кончается, до смерти. У нас есть внутриутробный опыт превращения живого существа, проходящего разные стадии, в том числе и биоморфизм, стадии, общие с другими живыми существами. И этот опыт всеединства, закладывающий основы всей последующей психологии, никуда не исчезает. Он дополняется, корректируется нашим опытом эмпирического познания мира в его расчлененнос¬ти и достоверности: яблоко — это яблоко, а не груша. Но есть у нас и другой опыт, опыт трансмутации, оборотничества, как говорил Лотман о мифологии, перевоплощения всего во все. Есть ощущение того, чему учат религии, — переселения душ, предчувствие, что такой опыт нам еще предстоит в загробных странствиях, опыт бытия другими живыми существами, другими людьми. Так что эта мифология и ретроспективна по отношению к нашему утробному опыту, и перспективна по отношению к нашим загробным перевоплощениям, она никогда не кончается.

— Вы описываете эпизод возвращения в родной город, точнее на родину, вашего отца — и разочарование утраченным навсегда. Это тоже можно считать мифологемой — наше отношение к родине, желание идеала родины?

— Конечно, это мифологема — родина, желание прильнуть к огромному, превосходящему тебя телу. Это утроба не индивидуальная, а народная. Большую роль играет чувство одиночества, которое мы испытывали в состоянии рожденности. Но столкновение с моей малой родиной убедило меня в том, что та или тот, что рождены мной самим, и будет продолжение моего тела. Собственно, это и происходит, когда мужчина вторгается в женское лоно. Он обретает некую родину. Словно бы «мама, роди меня обратно». Но в маму-то уже нельзя, а в жену можно, и то, что рождается, это и есть гений твоей малой родины, частица твоего бытия.

— А нужно ли бороться с этими мифологемами? Или это органичная часть человека и сопротивляться ей не нужно, вредно?

— Мне кажется, нет абсолютного решения этого вопроса. Если это материнское лоно родины тебя слишком затягивает, и ты чувствуешь, что теряешь свою индивидуальность, свою свободу, то, наверное, нужно понимать, что человек занимает свое место между землей и небом. Сила небесная — освобождающая. Если бы дерево, которое растет из почвы, выгибалось всей своей кроной и врастало обратно, а не росло бы вверх, к небу, то оно не получало бы света, достаточного количества воздуха, того, что позволяет ему расти, и погибло бы. Человек растет тоже на почве, но если люди стали бы все свои устремления обращать к земле, как это делают почвенники в узком смысле, истеричные патриоты, фашисты, некоторые коммунисты, то это означало бы гибель цивилизации. Свобода от почвы, безусловно, необходима. Но если человек улетает слишком далеко в холодные волны пространства, лишается теплого душевного чувства привязанности к тому, где он родился, к земле, — это тоже потеря. Дерево не может существовать без кроны, но и без корней тоже не может.

— Вы преподаете русскую филологию в США и Великобритании. Вы чувствуете себя русским филологом, философом, представителем русской культуры? Или какой-то другой, мировой, например?

— Я рожден в русской культуре, русский язык мой родной, поэтому это та самая почва, из которой мы растем, — растем из нее, а не в нее, иначе это была бы смерть, а мы развиваемся. С одной стороны, я преподаю теорию культуры. Но и русскую литературу тоже. Я мыслю на русском языке. Знание английского языка позволяет, например, более объемно, более перспективно увидеть судьбу русского языка, как она складывается сейчас.

— И как она складывается?

— Плохо. Русский язык стремительно теряет свое место в мировой лингвосфере. Переполняется заимствованиями, перестал действовать — потерял возможность рождать слова на своей собственной корневой основе. Есть много людей, которые замечательно обращаются с речью, — среди писателей, поэтов. Я считаю, что сейчас самый богатый период в смысле плодоношения литературы, поэзии, как в 60-е годы XX века начался этот период, который тогда назывался «отепелью», так по сей день и продолжается, это мощное извержение русской культуры. Но следует разделить уровень речи и уровень языка. Литература — это речь, как устная или письменная, деловая или художественная. Язык

— дело другое. Вспомните слова русского корня, которые родились в последние двадцать — двадцать пять лет? Я вот уже тринадцать лет создаю проективный словарь русского языка. Он выходит в виде электронной рассылки, у него несколько тысяч подписчиков, и каждую неделю я выпускаю несколько новых слов, коротких статей, где описаны слова, которые я предлагаю для введения в русский язык. Проективный словарь английского языка у меня недавно вышел — здесь те слова, которые я предлагаю ввести в английский язык. Некоторые уже вошли.

— Михаил Наумович, вы разрабатывали теорию эссеистского жанра. Как представляется, этот жанр сопротивляется строгой упорядоченности. Вы встречаете полное понимание среди коллег, филологов и философов, может быть, российских или западных?

— Конечно, если провозглашать, что эссеистика должна вытеснить собой научный стиль и научные дисциплины, это закономерно вызовет сопротивление, и я никогда не стал бы такого утверждать. Я писал статьи по теории эссеистики, да и сами эссе еще тогда, когда эссеистики как жанра в России не было. Можете себе представить такое время? В восьмидесятых вышел литературный словарь, в котором утверждалось: эссеистика как жанр для России не характерна. Не было такого жанра в номенклатуре. Была критика, публицистика, а эссеистики не было. Приходилось базироваться на очень узком жанровом пятачке в русской литературе. А сейчас это самый популярный жанр, расхожая монета. И тот революционный задор, который у меня был, когда я писал об эссеистике, как о самостоятельной сфере литературного творчества, наиболее нарративной, — и ученые пишут о своих открытиях в жанре эссе, и в литературе, у Томаса Манна, например, художественный текст часто переходит в эссе, философия может твориться в этом жанре, как у Монтеня, — тогда это расширяло кругозор, палитру словесности. Но я никогда не призывал подменить эссеистикой более строгие дисциплинарные жанры.

Сергей Шулаков

Сейчас 220 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход