1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Роза Грехоff. Рассказ

Бывшая артистка, когда-то прима оперного театра одной солнечной республики Роза Грехова очень не любила свою комнату в московской квартире, куда ее несколько лет назад переманила жить дочь.

Роза Оразовна боялась фикуса.

Это паркетное деревце с жирными листьями шевелилось по но­чам, щупало тенями подоконник и приставало к фарфоровой кукле, которую зачем-то посадили рядом.

В свете уличного фонаря глаза испуганной куклы теряли цвет и стекленели, а темные парикмахерские локоны вспыхивали жел­то-бурыми пятнами.

За фикусом и куклой понуро следила рябина за окном. Кивала им, как выжившая из ума старушка, часто и мелко трясла тяже­лыми серьгами. И ветер ныл неприятно и бормотал что-то, будто грозил, и — внезапно, рывком — бился в стекло.

Неестественные блики, темные обрывки теней двоились, трои­лись, сливались, кружились хороводом и расползались по комна­те — на гофре собранной столбцом занавески, на стенах, на потол­ке, на светлой равнине огромной старухиной постели.

Как под гипнозом, Роза Оразовна смотрела и смотрела на них. Она боялась закрыть глаза. Знала: стоит только открыть их сно­ва — и те с подоконника, подкравшись, нетерпеливо застынут пря­мо возле ее подушки.

Чтобы не слышать проклятых ночных шепотов, старая Роза часто ворочалась и время от времени надсадно кашляла. Чтобы не видеть, как двигаются фикус и кукла, она, в конце концов, по­тянулась к выключателю.

Комната мгновенно раздвинулась вверх и вширь и тут же сжа­лась в большую прямоугольную коробку. Резкий электрический свет постепенно мутнел и желтоватыми дымками струился из яр­кого круга на потолке.

Неузнаваемые, растворенные в темноте тени обретали при­вычную тяжесть вещей. Сетка собранной занавески потускне­ла и огрубела. Кровать вернулась в свои берега, победоносно поправ щербатый паркет. На тумбочке выросли расставленные в строгом порядке разные аптечные пузырьки и упаковки с таб­летками.

Роза Оразовна взяла одну из них. Вооружилась очками, прочла название. Четко артикулируя, произнесла его вслух. Подумала. Кивнула сама себе, выдавила из шелестящей пластинки большую таблетку и привычным движением поместила ее под язык.

Бережно закрыла картонную коробочку, вернула ее на мате­матически выверенное место и потянулась за следующей. На вся­кий случай — слишком часто билось сердце — следовало выпить еще одну таблетку для понижения давления.

Спустя какое-то время ей показалось, что пальцы ног похоло­дели. Из очередной упаковки была извлечена очередная таблетка: теперь требовалось давление повысить.

Следом — из серебристого блистера на сухую ладонь вылупился гладкий ромбик новомодного успокоительного, за ним — скати­лась белая горошина снотворного.

Ломило виски. Все-таки пренеприятная штука это давление. Роза выпила еще одну таблетку. Размеренный ритуал приема ле­карств отвлек ее от фикуса с куклой и успокоил.

Темнота напала из коридора. Густо сопя, что-то наваливалось на дверь маленькой комнаты. По затемненным углам вспархивали шорохи. Тогда старуха запела.

Начала из контральто, глухим низким гулом старательно расти­ла гундосое «ы-ы-ы-ы-ы». Потом ее голос запал и затрясся — виб­рато — на одной средневысокой ноте, часто прерывался, хромал на полутона, ныл и ныл, и метался над верхней губой.

Звук множился, расходился короткими волнами, стихал и раз­растался снова, пока певице хватало дыхания, и — взметнулся вдруг противным комариным писком.

—   Завыла, — с каким-то злым удовлетворением хмыкнул в со­седней комнате зять Розы Оразовны, Алексей Михалыч, будто све­рил часы.

Он был младше ее на двенадцать лет: ей — восемьдесят семь, ему — семьдесят пять. Эта разница теперь была совсем незаметна, и выглядели они как ровесники — только один бодро бегал, а дру­гая почти разучилась ходить.

Алексей Михалыч звал тещу «бабка», тихо и безнадежно честил ее по матушке, будучи трезвым, громогласно и яростно — когда был пьян.

Однако все капризы привередливой старухи исполнял, по мере своих возможностей, в точности. Роптал, и как еще, но не отка­зал — ни разу, а уж капризничала бабка с выдумкой!

Раз, в тридцатиградусный почти мороз, в десятом часу ве­чера пришлось ему обежать все ночные аптеки от Сухаревки до Рижской. Он искал какое-то очередное разрекламированное в глянце лекарство (красивые названия Роза Оразовна, акку­ратно проставляя порядковые номера, выписывала из журналов и газет на салфетку, которая после царственным жестом протя­гивалась зятю).

Завершая свой безнадежный марафон, Алексей Михалыч для проформы заглянул в самую последнюю, давно захиревшую аптеку, которая находилась прямо в соседнем доме.

Сонная молоденькая провизорша, нырнув под прилавок, до­стала вдруг искомую коробку — «восемьсот двадцать рублей».

Он долго выскребал из кошелька — отмерзли пальцы — тысяч­ную купюру. Забыл сдачу, вернулся, забыл на прилавке покупку, снова вернулся (примета!) и, мысленно поругиваясь, с нехорошим предчувствием потрусил домой.

—   Что-о-о-о эт-а-а?! Ну, что-о-о эта-а?! Что это ты купи-ил мне-е-е? —музыкально вскричала старуха, и на каждом акценти­рованном «о» взлетали высоко почти не выцветшие азиатские ста­рухины брови.

У Алексея Михалыча затрясся подбородок. В тяжелой зимней куртке, на которой мокрыми россыпями таял снег, с шапкой в ру­ках, не сняв сапог, оставляя за собой рельефные лужи, он ворвался в тесную кухню.

Выхватил у старухи из рук коробку. Резко стучал горбатым пальцем по огромным буквам, тряс лекарство у нее перед носом: это — то! То!! То!!!

—   Что-о ты купи-ил мне-е?! — стонала Роза Оразовна, и гра­циозно — спина прямая — исполняла легкий крен к стене, одно­временно касаясь своего невысокого белого лба тыльной сторо­ной маленькой сухой ладони. — Это табле-е-етки! Это табле-етки! А мне нужно — а-ампулы!!!

Временами, когда витиеватые тещины поручения особенно ему досаждали, старик мстил. К примеру, неделю подряд заваривал ей на завтрак «быструю» гречку в пакетиках.

—   Что-о-о это?! Что-о-о это?!

—   Зажралась! — с пафосом отвешивал зять и сбегал от непово­ротливой тещи в свою комнату. Со свистом хлопала дверь.

Он громко включал свой любимый спортивный канал и падал на низкий диван, стиснутый двумя облезлыми креслами цвета ста­рой детской игрушки. За одним из них его дожидалась открытая банка выдохшегося джин-тоника (водку ему, пообещав немедлен­ный развод, запретила жена).

Алексей Михалыч жадно пил большими глотками и сам себе горько, громко жаловался, что вот пенсия у него обыч­ная, не как у некоторых, и что сварил он то, что может купить, и что кто-то — т-тварь неблагодарная, и в следующий раз — сама ползи в магазин! — после чего хихикал, представляя себе тещу, то есть как она целую вечность шаркает на негнущихся ногах к ма­газину через дорогу.

Вот она, покачиваясь из стороны в сторону, битый час добирается от двери до прилавка. Вот даже у видавшей виды продавщицы подер­гивается левое веко. Вот, уже уложив покупки на самое дно неряш­ливо проклеенной клетчатой сумки, тещинька вдруг обнаруживает, что кошелька-то — нет! А?! Нет кошелька! А кошелек-то — доченька родная отобрала у нее, женушка его родная! Потому что кто-то его вечно прятала, тряслась все: своруют, своруют! А кому воровать, если дома и нет никого никогда?! А сама найти не могла потом кошелечек свой черепаховый, и все, конечно же, ворами ходили.

Горьковато-приторная жидкость из металлической банки не­заметно оглушала Алексея Михалыча. Ему очень хотелось спать, однако пару раз он еще вскинулся и, передразнивая тещу, громко запел козлиным голосом, странно сбивая ритм:

В роще моей пел…
Соловей!
Спать не давал…
Теще моей!
Возьму я ружье, убью!
Соловья…
Спи спокойно, теща!
Моя…

Растерянная Роза Оразовна все это время отрешенно сидела над размазанной по высокой тарелке гречкой.

Стоило только открыть холодильник, и весь позапозавчераш- ний набор продуктов из ближайшего супермаркета «24+» вывалил­ся бы с полок прямо на ее вытянутые руки. И пирамиды готовых салатов, уже булькающих майонезными пузырями в прозрачном пластике, и вздутое молоко минимальной жирности, и засохший сырный слепок, и три поседевших колбасных батона, и овощи — целый пакет бурой слякоти, и даже розовые чирьи семги в рваной вакуумной упаковке — что там только ни портилось зря!

Но Розе с ее легким диабетом — почти все было или нельзя, или можно только после особого приготовления, а зять — кушал мало, все больше пил, готовить же, хотя и умел прекрасно, — не любил вовсе, и каша в пакетиках для быстрого приготовления его очень выручала.

Продукты, еще свежие, раз в неделю-две в огромных пакетах притаскивала бабкина дочь и жена Алексея Михалыча Люба, когда была свободна.

Она работала у своей старшей дочери нянькой своего старшего внука, еще у нее же — домработницей и — неделя через неделю — продавцом в аквариуме одного из десяти шмоточных магазинчиков, которые в начале девяностых, удачно сыграв на обмене денег, один за другим открыл в подземных переходах ее предприимчивый зять.

Платил он щедро, кое-что втайне от него подбрасывала дочь, так что на содержание стариков Любе, между прочим, тоже офи­циальной пенсионерке, вполне хватало.

Как-то раз — всего лишь полгода без выходных — ей даже уда­лось подзаработать на небольшой ремонт в их общей старой квар­тире (она уже давно не жила там, а жила у зятя — так всем было удобнее).

Денег хватило и на стеклопакеты на кухню и в мужнину комна­ту, и заменить изъеденный желтизной (курит, зараза, а окурки — не смываются!) унитаз, который что-то потек, и даже на коридор­ную плитку.

В Розиной комнате переклеили обои наконец-то, правда, очень плохо; но все посвежее.

Еще пару месяцев работы — и Люба смогла бы даже вставить себе зубы. Стыдно уже, и сколько же можно рот рукой прикрывать: год назад еще обточили в тонкие острые треугольники, под кера­мику, а сделать — то времени нет совсем, то денег жалко. То бабку надо в платную клинику свозить, что-то зрение у нее (в ее почти девяносто!) стало портиться, то срочное, опять же, подавай ей об­следование, потому что ведь опухоль, «совершенно точно, в этот раз — опухоль».

Люба справилась, отпахала, заработала и ведь уже собралась было к частному протезисту, и даже телефонную трубку сняла — записаться. Если бы не младшая дочь!

Лилечку, позднюю, очень уж с детства баловали. Ни в чем от­казу не знала. А теперь что, теперь вот: деньги считать она так и не научилась. До офиса, например, две станции метро — только Стихи на такси! Или вот кто ни попросит — хоть пять тыщ, хоть десять взаймы — на, пожалуйста, сейчас маме позвоню.

А недавно новый телефон ей захотелось. И компьютер поме­нять. Влипла дочка с кредитами: там долги, здесь долги, везде дол­ги, одни долги!

Да еще сумку с зарплатой в частном такси оставила, номер, конечно, не помнит, а там, мало того, что деньги, там документы были, теперь наморочишься. Оставила мать без зубов.

Бедной Лильке вообще не везло. Всем удалась: породистая, вы­сокая, синеглазая, красавица и умница тоже — а непутевая. Только выскочила замуж, за дурака какого-то рыжего, родила от него и — развелась: загулял.

И слава Богу, кому он нужен, а вот свахе, той спасибо — с млад­шей внучкой очень помогала: одевала-обувала, кормила-поила, в школу водила, в кружки и вообще — занималась.

Лилька ж — с работы да на работу порх-порх, домой в квартиру с попивающим отцом и противной Розой только ночевать прихо­дила, часу в четвертом ночи, а в семь — уже снова вставать.

—   О Господи! — испуганно басила бабка, когда в полумраке длинного коридора проносилась мимо нее тонкая Лилькина тень.

—   О Господи! — с досадой выдыхала, скользнув за дверь своей

комнаты, Лилька. — Бродит, бродит. Как привидение.

* * *

Вот уже почти целый месяц Роза Оразовна находилась в кварти­ре одна. У Алексея Михалыча неожиданно обнаружилось прободе­ние язвы, и бабка все не могла забыть, каким белым было лицо зятя, когда его на носилках несли из квартиры в машину «скорой».

Ему-то хорошо, он в больнице. А она — здесь. Одна.

Все приходилось делать самой. Это было даже на пользу: лучше слушались руки, резво крошили острым ножом овощи для салата; Роза с удовольствием заглядывала под крышки кипящих на плите кастрюлек. После долго и тщательно, до блеска, намывала тарелку, кружку и ложку.

Бабка теперь даже уверенно уворачивалась от острых выступов квартирной утвари: стала чаще и быстрее двигаться. Роза приду­мывала себе как можно больше дел.

А дочка, Люба, все не шла и не шла, хотя каждый день обещала, и вчера не звонила даже, так только, пару слов, и не слушает, и пе­ребивает так грубо, и сегодня — все не звонит.

И от Лильки — по утрам — только легкая табачная дымка над столом и грязные стаканы в мойке.

Роза Оразовна долго сидела на кухне у телефона. Листала ста­рые журналы, пыталась читать, но не понимала: слова все как буд­то знакомые, по отдельности ясные, но в строчки никак не скла­дываются.

Она вздохнула, сняла очки, с трудом выбралась из-за стола. Часто и мелко покачиваясь, совсем как спятивший маятник, засе­менила в свою комнату к спасительной тумбочке с лекарствами.

В комнате не так давно появился новый жилец: после очеред­ной перестановки от Лильки к ней перетащили огромный, под по­лоток, шкаф-купе. Его тут же забили старым хламом.

«Сейчас приму таблетки и полку себе посмотрю», — решила Роза Оразовна, оглядываясь на зеркальную поверхность шкафа.

И тут она увидела ее!

Маленькая, прямоугольного вида старуха с поредевшими, не­аккуратно стриженными волосенками, в сизых рейтузах крупной вязки, перепоясанная пуховым платком, она стояла прямо у Рози- ной прикроватной тумбочки и уверенно копошилась в лекарствах! Как у себя дома!

Незнакомая старуха смотрела с вызовом и даже как будто сердилась. Розе Оразовне на секунду почудилось, что это имен­но она, Роза, каким-то странным образом оказалась в чужой квартире.

Она быстро осмотрелась по сторонам: занавески — те, кро­вать — та, вещи на стуле — те. Фикус и кукла на подоконнике. Да что же это такое?!

Нахальная старуха в том углу и не думала убираться. Стояла, руки в боки, и пристально разглядывала Розу.

—   Кто-о-о ты?! Кто-о ты такая? — требовательно обратилась к ней Роза. — Как пробра-алась сюда?!

Незнакомка молча кривлялась, повторяя движения Розиных губ.

—   Я в милицию сейчас! Откуда взялась ты? Зачем же ты вещи мои нацепила? Что ты повторяешь за мной?!

Роза Оразовна решительно двинулась в сторону двери. Скорее добраться до телефона!

Чужая старуха шла за ней.

Не боится! Удрать не пытается.

—   Кто ты? — еще раз попробовала выяснить недоразумение Роза. — Я — Роза Грехова, а ты — кто?!

Незнакомка уверенно объяснила, что это она — Роза Грехова.

Вот так они и познакомились, и стали жить в одной комнате. Та Роза вела себя спокойно, на хозяйку смотрела приветливо и всегда здоровалась. А еще — завела себе кровать напротив.

Бабки ложились спать одновременно, и Розе Оразовне отлично спалось даже без таблеток: ни фикуса, ни куклы, ни пятен на сте­нах больше не было. То есть были, конечно, но вовсе — не те, а просто — фикус и кукла.

Когда из больницы вернулся Алексей Михалыч, теща решила ему ничего не рассказывать. Все-таки к Розе она привыкла, а узна­ют свои — выгонят ее, чего доброго, с кем тогда поговоришь?

В одну из зимних субботних ночей, когда все обитатели кварти­ры были дома, каждый в своем углу, из старухиной комнаты раз­дались гневные выкрики. Она с кем-то бурно ссорилась. Гремела вещами, топала ногами, что-то роняла, гремела дверью, шаркала по коридору и долго не могла успокоиться.

Дело было в том, что Роза без спросу взяла у нее валидол и на за­мечание — нагрубила. Розу такая неблагодарность очень расстро­ила — до того даже, что, в сердцах хлопнув дверью, она демонстра­тивно ушла из комнаты в кухню.

Утром Алексей Михалыч и Лилька застали Розу Оразовну спя­щей за столом. Когда ее растолкали, бабка сообщила им, что вче­рашний день так и не кончился, и утра — не было.

—   Видите?! Темно! Как было вчера полпервого, так и полпер­вого. Спать легли, а утро и не наступило. Я ждала-ждала, следила- следила — нет утра, ночь и ночь, ночь и ночь! А вы не знаете.

Дед с дочкой переглянулись. Одновременно посмотрели на часы на стене. Алексей Михалыч встал в семь, почти в это же время и Лилька поднялась. А на этих — пожалуйста: половина пер­вого. Стоят. А зимние утра — темные, мутные. Долго ли бабке вы­думать? Объяснили ей.

Роза упрямо молчала. Потом выбралась из-за стола и понуро поплелась в свою комнату, глядя прямо перед собой, будто ника­кого Алексея Михалыча и никакой Лильки — не было.

Зазвонил телефон. Алексей Михалыч схватил трубку и с доса­дой сказал в нее, что бабка — «того». Двинулась. Трубка вскричала Любиным голосом: «Да ты что!» — и пожелала немедленно слы­шать мать.

Услышав голос дочери, Роза Оразовна будто очнулась.

—   Люба! Когда же придешь ты? — всхлипнула бабка. — Совсем не нужна тебе. Никому. а тут ночь и ночь.

Люба неожиданно рассердилась и долго кричала, что сколь­ко же можно над ней издеваться, и Люба туда, и Люба сюда, и всем должна Люба, и денег дай, Люба, и как же ей все надоели, небла­годарные!

Все для них, все! А вместо спасибо — и ноют, и ноют, и жалуют­ся, и жалуются — это им не так и то не этак!

Роза Оразовна дочку не слушала. Она все плакала и твердила кому-то:

—   Никому не нужна. никому не нужна.

Люба бросила трубку.

Старуха опустилась на стул. Закрыла лицо руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, всхлипывала и повторяла свое «не нужна.»

Алексей Михалыч попытался всунуть ей в руку стакан воды. Лилька быстро набрала мать по мобильному и вышла из кухни.

Когда Люба ворвалась в квартиру, дед и дочь сидели возле Розы Оразовны и что-то ей вполголоса приговаривали. Лилька гладила бабку по руке.

—    Мама! Мамочка! Ну что ты?! Ну что ты. — Люба быстро от­крыла какой-то ящик стола, достала из белой коробки тонометр, жестом прогнала родных. Измерила Розе давление. Быстро при­несла из бабкиной комнаты таблетки. Еще через минуту на кухон­ном столе появился еще один медицинский прибор.

Люба уверенно взяла мать за руку, зажала палец, проколола его чем-то похожим на шариковую ручку и прилепила к проступив­шей бордовой точке какую-то полоску.

—   Я так и знала! Ну что же ты сахар себе не проверила? Ну, Лильку бы попросила или деда.

—   Их нет! Их нет никогда! Где вы все ходите? — все еще всхли­пывала бабка, но уже тише, пока совсем не успокоилась.

Потом, впервые за много лет, они все вместе сидели на тесной кухне за столом и долго пили чай. И вспоминали. Как Лилька была маленькая, как сюда переехали, как муж, большой республикан­ский начальник, вывез жену в Париж на какой-то оперный фести­валь, и Роза Оразовна пела в Париже «Снегурочку».

—   И помнишь, они тебе кричали, французы?

—   Не помню.

—   Хлопали и кричали: «Rosa! Bravo! Rosa Grehoff!»

—   Не хлопали. Не хлопали. Аплодировали!

—   Где-то и фотография была.

Достали с антресолей пакет со старыми снимками. Перебира­ли, перебивали друг друга. Нашли: в белом концертном сарафа­не, в невысоком кокошнике с узором а-ля рюс, с накладными бе­лыми косами исполняла свое «Ау! Ау!» черноглазая и чернобровая Снегурочка с широкими азиатскими скулами. Какая красавица была!

Роза Оразовна вдруг призналась, что в ее комнате живет посто­ронняя женщина, и пригласила оторопевших родственников с ней познакомиться.

— Мама, это зеркало шкафа. Это ты! Ты — в нем! — выдохнула Люба секунду спустя.

— Да?! — удивилась бабка. — А мне показалось. Точно, я!

Роза даже несколько раз очень смешно пересказала свои бесе­ды — с той. Злополучное зеркало решили закрыть старым пледом. На всякий случай.

Рано утром Люба, заночевавшая у своих, уже в пуховике и са­погах, задержалась у выхода. Она очень торопилась, но дослушала подробный рассказ Розы о принятых лекарствах и вчерашнем сне.

— Ну и молодец. Замечательно. — автоматически произносила Люба, в который уже раз нажимая на ручку двери. И вдруг вспомнила. — А та, из зеркала? Нормально?

—   Нормально, — ответила Роза, замолчала и опустила глаза.

Возникла странная пауза.

— Ну?

— Ты знаешь. Нормально. Я проверила. Приподняла одея­ло.

— И?!

— Краешек только приподняла я. заглянула.

— ?!

— А она — там! — улыбнулась чему-то Роза, повернулась и мед­ленно пошла в свою комнату.

Сейчас 67 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход