1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Манюня едет на концерт... Рассказ

—   Белый верх, темный низ, форма парадная! — метался по ко­ридорам музыкальной школы обезумевший от волнения хормейс­тер Серго Михайлович. — Девочкам обязательно повязать пышные белые банты, колготки тоже белые. Туфли черные!

Волнение Серго Михайловича легко объяснялось — завтра должно было состояться выступление учеников музыкальной шко­лы города Берда в Доме культуры села Мовсес. Выступление было приурочено к торжественной дате — пятидесятилетию формиро­вания колхоза «Заветы Ильича», самого передового в нашем райо­не. Публика предполагалась соответствующая — исключительно труженики серпа и молотилки, а также члены их семей.

—    Приедет делегация из соседнего Красносельского района, — Серго Михайлович заикался от волнения — Красносельский район Армении, издавна населенный ссыльными молоканами, славил­ся на всю республику рекордными урожаями свеклы и кормовой репы. — А также предполагается присутствие ответственных това­рищей из Еревана, и Тбилиси, и... — Серго Михайлович перешел на благоговейный шепот и махнул рукой куда-то в сторону иран­ской границы, — Ставропольского края РСФСР!

Если бы Серго Михайловичу сообщили, что послушать выступ­ление учеников нашей школы прилетают жители далекой галакти­ки альфа Центавра, то волнения, поверьте, было бы меньше. Одно дело представители инопланетных, чуждых нашей партии и пра­вительству идеологий, другое дело — пятидесятилетие самого пе­редового на весь район колхоза «Заветы Ильича»!

—    Завтра с утра никто не пойдет в школу, мы обзвоним ва­ших директоров и представим им список учеников, которые по уважительной причине будут отсутствовать на занятиях! — Наш дружный радостный рев заглушил на минуту голос Серго Михайловича, но хормейстер был стреляным воробьем — одним взмахом невидимой дирижерской палочки он заставил крик за­хлебнуться в наших глотках. — С девяти утра и до часу дня мы репетируем в школе, потом все расходятся пообедать и пере­одеться! В три часа собираемся возле входа, там нас будет ждать автобус. Начало праздничного концерта — ровно в шесть! Опаз­дывать нельзя!

Еще бы опаздывать нельзя! На восемь часов вечера, в честь прибытия высоких гостей из соседних районов и республик, намечался торжественный банкет, который по доисторической, неукоснительно и по пунктам выполняемой кавказской традиции предполагал убийственное чревоугодие, сдобренное огромными количествами доморощенного алкоголя. Банкет потом плавно перетекал в завтрак, и очумевшие гости внезапно обнаруживали себя за поеданием порции горячего, пахнуще­го ядреным чесноком хаша со стопочкой холодной, звенящей на воздухе домашней араки. Далее бездыханные тела гостей за­гружали в автобусы или служебные автомобили и раскидывали по пунктам назначения.

На следующий день, ровно в пятнадцать ноль-ноль, мы с Ма­ней, простирнутые и отутюженные до крахмального скрипа, во­шли во двор нашей музыкальной школы. Первое, что бросилось нам на глаза, был заляпанный по самые брови грузовик ГАЗ-63 в деревометаллическом и чуть ли не нэповском исполнении. Он раскорячился напротив входа в школу и всем своим видом гордо свидетельствовал о самом непосредственном своем участии в за­щите Киевской Руси от печенежских набегов.

Рядом с грузовиком волновалась стайка наших ребят в одина­ковых белых сорочках и темных брюках. Чуть поодаль трепетали девочки с белыми пышными бантами в волосах.

У капота грузовика, при полном параде, в бархатном пиджаке и кружевном жабо, безутешно рыдал хормейстер Серго Михайло­вич. По левую руку от него клокотала в праведном гневе аккомпа­ниатор Инесса Павловна. Нам с Маней сразу стало ясно — проис­ходит что-то из ряда вон выходящее.

Рядом с грузовиком виновато переминался с ноги на ногу кур­гузый худющий мужичок и периодически встревал во вселенский плач Серго Михайловича:

—   А я-то при чем, мне сказали — загрузить и довезти до пункта назначения, я и приехал. Ты пойми, автобус сломался, чинить его будут, скорее всего, целую вечность, другого свободного автобуса нет. Я шофер опытный, кого только не перевозил — и племен­ных бычков, и беременных коров, и свиней, а однажды мне дове­рили чистокровного коня ахалтекинской породы, ты хоть знаешь, сколько они стоят?

Серго Михайлович оторвался от капота и смерил водителя уничтожающим взглядом.

—   Объясните мне, при чем здесь племенные бычки или бере­менные коровы?! — крякнул он. — Это дети, вы понимаете? Де­ти!!! Как я могу позволить перевозить их на таком. — хормейстер запнулся, — драндулете?

—   Зачем обзываешься? — заволновался бывший перевозчик чистокровного коня ахалтекинской породы. — Это же ласточ­ка, а не машина. Ее как списали за физический износ с военного полигона — так она и служит нам верой и правдой двадцать лет. Ни разу не подвела!

—   Вас как зовут? — в голосе Серго Михайловича зазвучала та­кая надежда, словно, назови сейчас водитель грузовика свое имя, и чудо-агрегат из тыквы превратится в изящную карету.

—  Анушаван меня зовут, — галантно представился мужичок, — можно Анушаван Наполеонович!

—   Как-как? — у Серго Михайловича задергалось веко. — Как, вы говорите, вас зовут?

Водитель грузовичка нервно покосился на глаз Серго Михайло­вича, потом спешно отвел взгляд в сторону кружевного жабо.

—   Наполеонович я, — пробубнил он, — можешь меня просто Анушаваном звать. Главное — ты не сомневайся, я шофер опыт­ный, довезу вас с песней!

—    С какой песней?! — Серго Михайлович в поисках подде­ржки повернулся дергающимся веком к Инессе Павловне. — Это будет не песня, это будет реквием! Там всё заляпано по самую крышу! И как я могу позволить, чтобы на таком грузовике пере­возили этих музыкальных детей? — Перст Серго Михайловича вперился в нас — мы в знак солидарности мигом слились в еди­ный, празднично одетый многоглазый организм. — Две скрип­ки! — выкрикивал Серго Михайлович свои аргументы. — Альт, два канона, гитара! Два доола, один дудук! Две флейты! Пюпит­ры! Нотные книги! Тридцать восемь детей из интеллигентных семей!

Инесса Павловна заламывала свои прекрасные тонкие руки в многочисленных серебряных браслетах — нет, не затем она вы­росла в кружевном тбилисском Авлабаре, чтобы разъезжать на гру­зовике для перевозки скота.

—   Серго Михайлович, — высунулась из окна секретарша музы­кальной школы, — я дозвонилась, мне сказали, что ни одной сво­бодной машины нет, придется ехать на грузовике. Если вы прямо сейчас не двинетесь, то к шести часам точно не успеете.

Выхода не было. Мы сложили в кузов музыкальные инструмен­ты в футлярах, нотные книги, пюпитры. Пол там и сям был завален засохшей травой и листьями от кукурузных початков, лохмотьями мешковины, плохо прочищенными следами коровьих лепешек и другим полезным в сельском хозяйстве добром. Борта кузова хо­дили ходуном и всячески топорщились шляпками больших гвоз­дей — видно было, что не одно поколение неунывающих водите­лей пыталось собственноручно привести в порядок полусгнившее деревянное нутро машины.

—      Ребята, крепко держимся за борт грузовика, но не облокачи­ваемся, одежда белая, испачкаете! — выкрикивал хормейстер, под­саживая каждого ребенка в кузов. Сам залез последним и проследил, чтобы Анушаван Наполеонович тщательно закрепил задний борт грузовика.

Инессе Павловне галантно уступили место рядом с водителем.

—   Вуй ме, — покрылась мурашками Инесса Павловна при виде внутренностей кабинки, когда водитель услужливо распахнул пе­ред ней дверцу, — вуй ме, это явно не Авлабар!

Анушаван Наполеонович заметно волновался от аппетитных округлостей нашей аккомпаниаторши, нежный перезвон ее мно­гочисленных серебряных браслетов вызывал в нем непознанный доселе эротический угар.

—   Домчу как ласточку, — шаркнул он ножкой в раздолбанном башмаке.

Мы в ужасе жались по периметру борта грузовика. Сесть было некуда. В довершение ко всему оказалось, что металлические части кузова проржавели насквозь, а каждый уважающий себя ребенок из замученной дефицитом советской семьи четко помнил — ржав­чину с одежды не извести ничем. Если только атомным взрывом. Вместе с одеждой. Поэтому хоть все и вцепились в борта грузови­ка, но старались держаться от них на расстоянии вытянутых рук.

—   Анушаван Наполеонович! — крикнул Серго Михайлович. — У нас ровно два часа до начала концерта! Нам нужно успеть до­ехать, привести себя в порядок да подготовиться к выступлению.

—   Мамой клянус! — заверил Анушаван Наполеонович.

Он сел в кабину и боковым зрением выхватил аппетитные ко­ленки Инессы Павловны, смущенно выглядывающие из-под узкой обтягивающей юбки. Мужское начало ударило Анушавану Напо- леоновичу в голову и в остальные части тела. Из далеких уголков подсознания всплыли звуки доисторической охоты, когда влюблен­ный мужчина ходил с голыми руками на всякую крупногабаритную тварь, дабы преподнести любимой женщине на ужин кусок диети­ческой мамонтятины или какой другой первобытной курятины.

—   Ласточкой домчу! — зарычал Анушаван Наполеонович и за­вел мотор. Раздался оглушительный взрыв, грузовик, выпукав ка­кое-то количество топливных низкооктановых миазмов, рванул с места.

Трепетный «вуй ме» Инессы Павловны затонул в нашем друж­ном «аааааааааааааааа!»

Если по городу машина проехала еще более или менее прилич­но и нам лишь приходилось со стыдом отворачиваться от испуган­ных взглядов прохожих, то на серпантине проселочной дороги она показала все свои таланты. Грузовик трясло так, словно неведомая центробежная сила рвала его на мелкие части. На поворотах его заносило сильно вбок, и вся наша ватага отскакивала теннисным мячиком от одного борта кузова к другому. Никто уже не думал о ржавых пятнах на одежде — главное было не упасть и вовремя увернуться от очередной ветки раскинувшегося прямо над проез­жей частью дороги дерева.

—   АнушаваАаАаАаАаАаАаАн! — заклацал зубами Серго Ми­хайлович — праздничное ширококалиберное кружевное жабо за­стилало ему лицо и забивало рот. — АнушаваАаАаАаАаАаАаАн, осторожнеееееее на поворотАаАаАаАаАх!!!

Механическое чудище заскрежетало, встало на короткий миг на дыбы и ринулось рассыпаться на куски с удвоенной силой. Из его недр вырывался вопль: «Мамой клянус», — это Анушаван Наполеонович, решив, что Серго Михайлович подгоняет его, при­бавил газу.

Когда грузовик, дребезжа всеми металлическими частями сво­ей израненной души, въехал во двор Дома культуры села Мовсес, пред взором встречающих развернулась дивная картина — из ку­зова, как из рога изобилия, посыпалась кучка больных синдромом Паркинсона чумазых детей во главе с полубезумным мужчиной в кургузом пинжачке и заляпанном кружевном жабо. Из кабин­ки выпала женщина с застывшей гримасой бесконечного ужаса на лице. От нее исходил дивный аромат парфюмерной симфонии, включающей в себя бодрящие аккорды машинного масла, бензи­на, провонявших ботинок и папирос «Беломорканал».

—  Я же говорил, что домчу с песней! — водитель грузовика с трудом сдерживал ликование.

—   Спасибо, Анушаван Наполеонович, — выплюнул наконец кружевное жабо изо рта Серго Михайлович, — что бы мы без вас делали!

К сожалению, поездка на колхозном грузовике оказалась не единственным сюрпризом, уготованным нам баловницей-судьбой.

Накануне в Дом культуры села Мовсес был делегирован штат­ный настройщик музыкальной школы Эдуард Миронович. По при­езде он позвонил Серго Михайловичу и мрачно сообщил, что рояль Дома культуры находится в таком состоянии, что его можно прямо сейчас распиливать на небольшой костер.

—   Сделай что-нибудь! — клокотал хормейстер в трубку так, что слышно было на всю округу. — Эдуард Миронович, вся надеж­да на тебя!!!

Эдуард Миронович буркнул, что он не Бог, но постарается что-нибудь придумать, и отключился.

Мы ехали в твердой уверенности, что рояль хотя бы частично настроен.

По приезде оказалось, что председатель колхоза «Заветы Ильи­ча» со словами: «Ты сначала поешь, а уж потом поработай» — и ру­ководствуясь исключительно доисторическими кавказскими тра­дициями гостеприимства, пригласил Эдуарда Мироновича к себе на обед.

Обед плавно перетек в ужин, и настройщик, потеряв всякий над собой контроль, решил сыграть с судьбой в русскую рулетку и испытать на себе все прелести клинической смерти. Засим он без меры накушался домашней семидесятиградусной нефильт- рованой тутовой водки. Поэтому он сейчас, хоть и реагировал на внешние раздражители, моргал и даже периодически выдыхал, но двинуться с места был категорически не в состоянии.

Серго Михайлович какое-то время простоял словно громом пораженный, а потом махнул рукой — у него даже на банальное возмущение не осталось сил, свои эмоции без остатка он уже вы­плеснул в кузове грузовика ГАЗ-63 по всему протяжению тридца­тикилометрового маршрута Берд — Мовсес.

Концерт мне запомнился двумя эпизодами.

Эпизод первый

Манюня стоит на сцене и увлеченно терзает скрипку. Я наблю­даю за ней из-за пыльного занавеса. Моя подруга выглядит так, словно ее, не отстирывая, долгое время сушили в автоклаве. Мес­тами ее банты и даже сорочка сохранили еще свою девственную белизну. А в целом она была сильно мятая и заляпанная, и на ко­ленках и щиколотках у нее гармошкой сложились колготки.

Эпизод второй

Помню, как я сижу за ненастроенным роялем и тщетно пы­таюсь вытянуть из него звуки, отдаленно напоминающие пьесу Бетховена «К Элизе». Играю по памяти, потому что знаю произ­ведение наизусть, и, разбуди меня в три часа ночи, я без запинки, с закрытыми глазами, продолжу его с любого места.

Неожиданно я спотыкаюсь о какой-то аккорд — и холодею, по­тому что понимаю, что концовка пьесы вылетела из головы. Насту­пает звенящая тишина, в зале раздается недоуменное шушуканье, и, чтобы как-то его заглушить, я начинаю наигрывать пьесу с самого начала. «Уж в этот-то раз концовка точно всплывет в памяти», — ли­хорадочно соображаю я. Но в опасной близости от рокового аккорда я с ужасом понимаю, что часть «К Элизе» забыта напрочь. Времени на раздумья нет, и я, ничтоже сумняшеся, стартую в третий раз!

Из-за кулис до меня долетает сдавленный шепот Инессы Пав­ловны:

— Нариночка, деточка, закругляйся!

Да я бы сама с радостью, только бы знать, как это сделать!!!

Если бы не наш отважный хормейстер, то я, наверное, игра­ла бы, не останавливаясь, до следующего юбилея колхоза «Заветы Ильича». Но на восьмом витке, когда Бетховен уже вдоволь нагне- вался в своей могиле, из-за занавеса выскочил Серго Михайлович, решительным шагом направился ко мне, отодрал мои лапки от кла­виатуры и сдал на руки Инессе Павловне. «Вуй ме, — причитала Инесса Павловна, — ребенка окончательно растрясло в кузове!!!»

Есть у меня маленькая надежда, что гости из союзных респуб­лик, ошеломленные разрушительным, уходящим корнями в дале­кое доисторье кавказским гостеприимством, обнаружив себя через какое-то время под капельницами в родных пенатах, ничего, кроме оглушительного застолья, не запомнили. И мое позорное выступ­ление осталось в памяти только у выпускников нашей школы.

Правда, теперь и вы об этом знаете. Только вы ведь никому не проболтаетесь, верно?

Сейчас 74 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход