1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Бытие к смерти. Эссе

Бытие к смерти есть сущностно ужас.
Люди не дают хода мужеству перед ужасом смерти.
                                                  Мартин Хайдеггер

Мне перевалило за пятьдесят. Это еще не настоящая старость, но болезней у меня много, и поэтому я всё больше думаю о смер­ти. Я живу перед лицом смерти. Вполне вероятно, что я протяну еще года два или три, а может быть, и даже больше, и все-таки мысль о смерти меня не оставляет надолго. Моя теперешняя жизнь отли­чается от прошлой тем, что раньше я жил будущим, а сейчас живу прошедшим. Раньше я любил мечтать. Сначала мечтал поступить в институт. Поступил и окончил. Потом мечтал жениться на кра­сивой девушке. Женился. Мечтал защитить кандидатскую диссер­тацию и стать известным ученым. Защитил, но известным не стал. Мечтал поехать за границу, посмотреть Париж, Рим. Не удалось. Не помню, о чем еще я мечтал. Но всё это прошло: и сбывшие­ся мечты, и несбывшиеся. И жена умерла, оставив мне двух до­чек. Теперь они уже взрослые. Заботятся обо мне, жалеют меня.

Но живут своей жизнью, которая для меня чужая. И им моя жизнь чужая. Я не расстраиваюсь — это нормальное явление. Я даже не страдаю от одиночества — не хочу никого видеть, ни с кем го­ворить. Теперь больше не мечтаю — не о чем. Часто приходят раз­ные воспоминания, и светлые, и темные. Но я не обращаю на них особого внимания, и они проходят. Вспомнил, как после смерти жены влюбился в одну женщину. Очень красивую. Ей тогда было 35, а мне 40. Вполне подходящая пара. Но она меня не любила. Хо­дили с ней по кафе и по театрам. Я ей был нужен как развлечение, пока не было ничего лучшего. Потом она меня бросила. Или я ей надоел, или появился новый мужик. После разлуки еще долго меч­тал о ней: вдруг она вернется ко мне, и мы оба будем счастливы. Я теперь думаю, что было бы, если бы мои мечты осуществились. Ничего хорошего. Она тянула бы меня опять в жизнь, а я тянулся к смерти. Это случилось бы через несколько лет нашей совместной жизни (тогда я был здоров), но всё равно бы случилось. Радость жизни и ужас смерти не уживаются рядом.

События проходят мимо меня. И очень быстро. Одно сменя­ет другое, как дорожные картины за окнами вагона скорого по­езда. Вот мои дочки собираются на работу и ругаются, из-за того что одна надела кофточку другой. Ушли. Вот дворник соскре­бает снег с тротуара. Перестал. Вот сосед этажом выше гремит над потолком электродрелью — неприятно. Хорошо, что недолго. По дороге на кухню заглянул в окно. На газоне блондинка в зеле­ной куртке (лица не видно) выгуливает двух собачек — большую и маленькую. Пошла домой. Поток машин медленно движется по мостовой — впереди пробка. И всё это уходит в прошлое. Дни и ночи как бы мелькают: день — ночь, потом ночь — день. Уже давно замечено, что в старости время идет быстрее: «а время гонит лошадей» (Пушкин). Я большую часть дня лежу в постели и почти никуда не хожу. И не потому, что я настолько слаб, а просто пото­му, что мне никуда ходить не хочется. Хотя я лежу на одном месте и всё кругом неподвижно, у меня такое ощущение, что я еду. Еду навстречу смерти. Впереди тупик. Смерть — это тупик. Последняя остановка в жизни. Остановка жизни. Я верю в Бога и в загробную жизнь. Но я не представляю себе той жизни. Она видится мне ка­кой-то неопределенной — разноцветный рай или черный ад. И ка­жется очень далекой, такой же далекой, какой в юности мне ка­залась старость. Но не во времени, а в пространстве. Она скрыта за стенкой. За глухой стенкой смерти.

Сейчас уже середина апреля, но снег всё не тает, а, напротив, еще продолжает падать. Я уже смотреть на него не могу. Весной хотелось бы пойти в лес — благо он недалеко от моего дома, — по­смотреть на зелень, послушать пенье птиц. Но это лишь мимолетное желание. Весной в моей жизни ничего не изменится. Я всё так же буду лежать и ничего не делать. Мне всё лень. Книг не читаю, музыку не слушаю. Говорят, это шизофреническая лень. Навер­ное, правильно. Лежу большей частью с закрытыми глазами — мне лень даже на что-нибудь смотреть. Вокруг всё одно и то же: мой стол с компьютером, единственный стул около моей посте­ли, большой трехстворчатый платяной шкаф коричневого цвета, полки, заваленные книгами, раздвинутые темно-красные шторы на окне, а за окном стена многоэтажного дома на другой стороне улицы и кусочек неба над ней. То голубого, то серого. Чаще серого. Когда светит солнце, стена дома напротив тоже становится свет­лой. А к вечеру на нее снизу постепенно наползает тень. Наверное, от моего дома. Снова закрываю глаза. Я убегаю от действительно­сти, от вещей. Иногда я даже хочу положить себе на голову подуш­ку или накрыть голову полотенцем. Чтобы совсем ничего не ви­деть. Или заснуть. Но спать днем не хочется.

Я всё думаю. Думаю, что всё стремительно проходит и исчезает. И это меня приводит в ужас. Не сама смерть, а умирание. Я даже назвал свою комнату умиральней. Мое умирание выражается в том, что я стал остро ощущать временность, мимолетность всего окружающего. И моей жизни. Всё проваливается в небытие. Один древний философ сказал: «Бытие есть, а небытия нет». Неправда, небытие очень даже есть. И оно постепенно съедает всё кругом. И меня тоже. Я чувствую, как оно меня ест. Больше нет детства, нет юности, нет средних лет жизни. Я убываю. Хотя физически я цел. Гляжу на мои руки. Кожа на них почти без морщин, обыч­ного телесного цвета, а ладони даже розовые. Но через несколько лет, а может быть, и очень скоро они в могиле станут черными, сгниют, развалятся и откроют кости скелета. Хотя это будут уже не мои руки, а руки трупа. Подобно тому, как отрезанные волосы или ногти больше не являются частью меня. Толстой писал в своем дневнике: «Руки мои — не я, ноги — не я, даже мысли мои — не я». Что же тогда я? Но про душу говорят: моя или твоя душа. Значит, душа тоже не я. Вернее, часть меня. А почему люди ходят на могил­ки к своим родным? В земле же души нет — она на небе. А на зем­ле от человека все-таки что-то важное остается, не только прах, не то, что можно уподобить отрезанным волосам... Я — это и душа и тело вместе, которым предстоит разделиться.. Вот отсюда и ужас смерти. Бывает, что вдруг захочется вскочить с постели и убежать. Но куда? От себя убежать нельзя. Когда осознаешь это, желание убежать пропадает. Человек должен разделиться. Это вроде слож­ной операции. Заснуть и проснуться исправленным. Или вообще не проснуться. Случается, что умирают под наркозом.

Хочется остановиться. Нет, не умереть, а просто остановиться. «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно» Даже если ты не прекрас­но, всё равно остановись. Единственное мое утешение — сны. Они большей частью цветные, солнечные. В них я снова здоров и не ду­маю о смерти. Однажды мне снилось, что я в деревне. Стою на зе­леной траве, с обеих сторон избы. Деревенская улица. И церковь вдали. Потом я иду куда-то по зеленым горам. Забираюсь на самую высокую гору. Оборачиваюсь, смотрю вниз, а там домики совсем маленькие, как будто вижу их с самолета. Боюсь высоты. Отхожу от пропасти и иду дальше. К моему знакомому фермеру. У него сад. Там много самых различных растений.

Вспоминаю, как я однажды ехал в метро, плотно зажатый в тол­пе. Люди были спрессованы в одну кучу, подобно разным вещам, оказавшимся в кузове мусороуборочной машины. Консервная банка, старая кофта, картонка, ножка стула, несколько книг. Со­вершенно непохожие и чуждые друг другу вещи оказались вместе. В одном месте. Так же и люди в метро. Молодые, старые, красивые и некрасивые, нарядно и скромно одетые. Думает каждый о своем. А о смерти? Скорее всего, только очень немногие. Большинство людей занято жизнью. А я занят смертью. Поэтому мне и хочет­ся быть одному. Почти все мои родственники и знакомые забыли обо мне. Изредка кто-нибудь позвонит. Спросит: как здоровье? Что я отвечу? «Так себе» или « по-прежнему». Хорошо бы, если бы совсем звонить перестали. В детстве, проходя с мамой по центру, я видел вокруг себя множество людей. И среди них немало моло­дых, цветущих здоровьем. Но все они были старше меня. Значит, теперь все они уже умерли. Банальная мысль.

Вещи уходят в небытие более явственно, чем люди. Потому что от них ничего не остается. Обломки и мусор не в счет. Вещество рассеивается в природе. Вот, например, очень давно я жил на ули­це, которой теперь нет. Были уютные деревянные дома, старые то­поля во дворах и сараи. Булыжная мостовая и тротуар без асфальта. Деревянные столбы с фонарями. На месте этой улицы несколько лет назад построили больничные корпуса и огородили их бетон­ным забором. Так что улица ушла в небытие. Как и мое детство, Но иногда она мне снится во сне. Можно сказать, что вместе с этой улицей в небытие ушла часть меня. Человек — четырехмерное су­щество. И в течение всей жизни от него отрезается по кусочку.

Вот такие мысли вертятся в моей голове. Кажется, я их все пе­речислил. Или, по крайней мере, основные. Потом они будут по­вторяться, правда, в разных вариантах. Жизнь идет (нет, летит, не­сется) вперед, а мои мысли движутся по кругу. Одни и те же. Одни и те же. И так до конца. Ничего нового не будет. Тоска.

Сейчас 96 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход