1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Эффект Готтерна. Симулякры

Эффект Готтерна

Сотни полторы лет назад в одной европейской стране жил чело­век Теодор Готерн. Никакими достижениями он не прославился, но в памяти некоторых потомков сохранился — благодаря одному интересному совету.

Имеются разрозненные сведения, что ряд людей, которые вос­пользовались его советом, спасли свои жизни. Согласимся, что это мог быть полезный совет.

Несколько лет назад мой далекий друг как-то рассказал при встрече, что жив благодаря совету этого неведомого Теодора.

Д., так звали моего друга, к сорока годам как-то растерял все, что у него было: семью, работу (он был разносчиком телеграмм), здо­ровье; и, как следствие — приобрел стойкое ощущение своего отсутс­твия в мире. И вот однажды, рассказывал Д., следуя совету Теодора Готерна, он написал сам себе обширное письмо, где в подробностях рассказал адресату все то немногое, что случилось за прошедший день. Прибавил свои оценки, комментарий, рассуждения по всяко­му пустячному поводу или впечатлению. Причем, в конце письма настоятельно просил адресата, то есть самого себя, подробнейшей реакции на все написанное. Такова суть совета Готерна человеку, теряющему ощущение собственного присутствия в мире. Получив письмо, Д. много удивился богатству собственной жизни, обилию событий и переживаний, и, следуя просьбе автора письма, отреаги­ровал просимым образом. Завязалась оживленная переписка, воз­никла полемика, переросшая в мировоззренческий спор. Появились ссылки на Платона, Юма, Экклезиаста, Альберта Швейцера и позд­него Михаила Пришвина. Жизнь, рассказывал Д., преобразовалась из пустой и тусклой в яркую, многогранную, диалогичную. Чтобы содержательно и аргументированно отвечать самому себе, пришлось много читать, справляться по разным поводам в энциклопедиях, кни­гах, Интернете. Если письма по каким-то причинам задерживались, Д. не находил себе места: писал напоминания в резком тоне, снабжал конверты уведомлениями о вручении, беспокоил почту, благо по слу­жебным делам бывал там ежедневно. Позже стали приходить наряд­ные открытки с поздравлениями к различным праздникам, неболь­шие денежные переводы — изредка. Однажды поступила посылка, в ней было несколько маленьких акварелей в красивеньких рамоч­ках. Рисунки: рыба, петух, ночной пруд, ветка сирени в стакане. Д. удивился: он не помнил, что посылал такую посылку. Да и рисовать он не умел. На запросное письмо ответа не пришло. Что это значит, спрашивал меня Д., рассказав эту историю. Я предположил, что ввя­зался кто-то третий. Но как этого третьего вычислить? — задумались мы с Д. Было ясно, что такое почти невозможно. В скольких руках по­бывает письмо или бандероль, пока дойдет от меня до меня? — спра­ведливо рассуждал Д. Да, практически невозможно, — не спорил я; технику прохождения почтовых отправлений Д. знал хорошо.

Сложилось так, что вскоре мне пришлось уехать из города Т.

На новом месте жизнь не заладилась. Исчезла жена, появились болезни, не складывалось с работой. Я засомневался в достовер­ности своего присутствия в мире.

И вот как-то получаю письмо, где описывалась ситуация с по­лучением акварелей моим другом Д. Обратный адрес был мой.

Но я никогда, в отличие от моего друга Д., последователя реко­мендаций Теодора Готерна, не писал писем самому себе. Как-то от­правил на Новый год одну поздравительную открытку Д., но она вернулась со штампом: «Адресат выбыл в неизвестном направле­нии». Знаем мы это «неизвестное» направление.

Что оставалось делать?

Я все же написал обширное послание Д., подробно изложил си­туацию. Попросил советов. Приложил конверт.

В ответном письме Д. написал: «Никогда никому, кроме себя самого, я не писал никаких писем, ничего об акварелях не знаю, рисовать не умею и никогда не умел. Твой Д.»

В рамочке «адрес отправителя», естественно, стоял мой новый адрес. Правда, свой почерк я не узнал.

Таковы бывают последствия придерживания советов некоего Теодора Готерна.

 

Мое несчастное прошлое время

Некоторое время я пребывал в психушке; не, не в качестве па­циента, в роли врача- психиатра ординатора.

Это был несчастнейший период в моей жизни, потому что коли­чество человеческих страданий, окружавших меня в палатах скор­би, стало почти невыносимым. Я перегрузился. Шеф, профессор Щерба, внук Кащенко, тоже как-то перестал мне нравиться, хотя он назубок знал всех фрейдов, юнгов и новейшую европейскую психиатрию. Дело в том, что он начал меня, молодого энтузиаста, уверять, что разум и материя — это две разные субстанции. То есть, получалось, что вылечить ни одного душевнобольного мы никогда не сможем, поскольку лекарств для души не имеется. В таком слу­чае — какой смысл в моих занятиях и моей жизни?

Профессор же вел жизнь, на мой взгляд, полную душевных стра­даний. Он говорил, что конца человеческим мучениям не предви­дится. Пару раз даже заводил речь о самоубийстве, хотя житейски был гедоником: не пропускал хорошенькую медсестричку, был не дурак выпить и хорошо поесть. Охмелев, непременно затевал петь душещипательные цыганские романсы о любви.

Если все так, спрашивал я, почему бы не покончить жизнь смо- убийством — и конец всем страданиям.

Профессор объяснял, что во-первых не хочет своей смертью причинять боль близким, а семья у него была немаленькая. Во-вто­рых, самоубийство морально неоправдано; в Священном Писании, мол, нет позволения на это. В третьих, он опасался, что жизнь после смерти все же может существовать, и побаивался вечного наказания (особенно ему почему-то не нравилась перспектива вариться в пыла­ющем дантовском серном озере). В таком случае, сетовал он, конца страданиям не предвидится, и самоубийство теряет смысл. Я пытался приободрить его: мол, сера в конце концов выгорит и будет просто приятный теплый камень. Но Щерба не утешался: знаю их, загодя переведут в другое отделение! Словом, он был в отчаянии. Ни коньяк, ни медсестрички не помогали, ничего не утешало профессора.

Однажды в нашу клинику поступило новейшее лекарство, оно полностью уничтожало душу пациента, но тело при этом продол­жало нормально функционировать — в точности, как раньше, как абсолютно здоровое, как если бы в нем была душа. новому. Так что никакой, даже самый близкий человек не мог бы узнать, что пациент принял лекарство. То есть никаких перемен, призна­ков отсутствия души, никто не заметил бы.

Профессор заставил меня весь текст инструкции, страниц сто на семи языках, перевести на русский и набрать крупными буква­ми (у шефа падало зрение).

Вскоре я заметил, что Щерба стал более спокойным, уравнове- шеннным, непривычно приветливым.

И однажды вечером он сказал мне: «Как врач старой школы, я должен сначала испытать это лекарство на самом себе, а потом давать пациентам». И попросил меня ввести ему в вену полторы стандартные дозы. Это было во время ночного дежурства.

Когда утром профессор проснулся, он потребовал ампулу ново­го лекарства и ввел себе дозу.

Судя по той части инструкции, что была на арабском языке, первая доза, ночная, уже должна была действовать, но профессор сказал, что ничего особого не почувствовал, начал ругаться: Эта штука совершенно не помогает! Наверняка душа у меня еще есть, ведь, я все так же страдаю.

Я выразил мнение, что все же душа и тело, вероятно, не столь уж разные субстанции, хотя и не одно и то же.

Нет, возразил Щерба, или дозировка недостаточна, или это не лекарство, а пустышка, плацебо. Попробуй на себе.

Он ввел мне пару ампул. Хотя особых показаний не было — я и без того не очень страдал. Разве что огорчался, что обычные методы лечения моим душевнобольным не помогают. Я не думаю, что очерствел, скорее всего просто адаптировался.

Ну как? через пару дней спросил шеф. Как ты себя чувствуешь?

Чувствовал я себя превосходно.

При нашей клинике был чудесный запущенный сад с фонтана­ми, каналом и лодками в нем. По большей части свое рабочее вре­мя я проводил на прогулках в этом саду, катался на лодке, иногда ловил карпов и карасей. Караси готовятся так:.

Вскоре профессор Щерба ушел на пенсию, я занял его место.

Наша психиатрическая клиника считается лучшей в стране.

Излечиваются практичеки все, кто бы и в каком бы состоянии к нам не поступал.

По понятным причинам я заимел монопольное право на упот­ребление нового лекарства.

Милости просим!

 

Выдержка из архива проф. Щербы, полностью его изобличающая

Когда я окончательно устроился за столом главного врача на­шей психиатрической клиники, я произвел глубокую ревизию всех файлов компьютера Щербы.

Наряду со всяким вздором обнаружились записи, полностью изобличающие мало мне знакомого врача-психиатра. Рукопись Щербы называлась «Каково быть летучей мышью». Предлагаю Обществу ее тезисное изложение.

«Самосознание делает проблему тело-разум практически неразре­шимой. Даже самый махровый редукционализм тут мало поможет.

Возьмем простейший пример — вода. Ни водород, ни кислород по отдельности не обладают никакими свойствами воды. А вода, в свою очередь, ничем не похожа ни на кислород, ни на водород ни внешне, ни физическими или химическими свойствами. Откуда берутся новые свойства вещества после соединения простейших со­ставляющих? И водород, и кислород мы можем сжать, сжечь и так далее. Ничего подобного с водой мы сделать не в состоянии. Водород взрывоопасен, а водой мы можем огонь потушить. Кислород, особен­но атомарный, способен уничтожить все живое, а в соединении с во­дородом, став водой, он обязательный компонент всякой жизни.

Так же и соединение душа + тело дает субстанцию с совершен­но иными свойствами, которых по отдельности нет ни у души, ни у тела.

Некоторые до сих пор считают, что сознание имеется у многих млекопитающихся. Но кто видел среди них хотя бы одного душев­нобольного? Кто видел корову, которая утверждала бы, что она ин­дюк? Кто видел собаку, объявившую себя львом или крокодилом? Бухгалтеров, утверждающих, что он Наполеон или Сталин — сколь­ко угодно. То есть главный признак человека разумного, имеющего сознание — это его способность сойти с ума, потерять душу (стать ду­шевнобольным). А душевнобольных животных не бывает — ни сре­ди млекопитающихся, ни среди рыб, ни среди хордовых. У них нет души (сознания), потому и повреждаться нечему. По этой же причи­не не может быть мыслящей машины, механизма с душой. Сверхсу­перкомпьютер способен сломаться, но не сойти с ума.

Вот, скажем, у летучих мышей имеется определенный опыт. Любой, кто бывал в закрытом пространстве вместе с испуганной летучей мышью, знает как встретиться с иной формой жизни. Вне­шний мир летучие мыши воспринимают с помощью эхолокации. У нее нет органа, подобного сонару летучей мыши, поэтому мы не в состоянии вообразить себя этим животным. И что могу я знать из того, как чувствует себя изнутри сама летучая мышь? На такое человеческий мозг не способен.

Если где-то во вселенной существует жизнь, обладающая созна­нием, мы никогда не сможем понять ее, так как у нас нет должного опыта. Скажем, субъективные переживания человека, от рождения слепоглухонемого нам совершенно недоступны, как и наши — ему. Как же мы можем лечить его? Как мы можем лечить камбалу, летучую мышь, инопланетянина, душевнобольного, который тоже инопла­нетянин, если мы принципиально, онтологически, не в состоянии их понять, представить их душу? Среди них всех мы — мечущаяся летучая мышь. Не только бесполезная для них всех, но и опасная.

Кстати заметить, именно по этой причине во всех фильмах и литературных произведениях всякая иноземная жизнь враждеб­на землянам. Для них мы принципиально непонятны и непозна­ваемы. И, значит, никакой ценности не представляем. То же ка­сается и взаимоотношений между психиатром и душевнобольным. Поэтому единственный метод лечения — изъять душу. Примени­тельно к человеку, это вполне гуманно, потому что поврежденная душа его все равно ни на что не годится.

Мы не можем доступными нам средствами, языком описать феноменологию летучих мышей, но разве это означает, что они не испытывают сложных субъективных переживаний, сравнимых по богатству деталей с нашими ощущениями? Ведь бесконечные числа существовали бы, даже если бы все человечество вымерло от чумы задолго до того, как некий Кантор их открыл. И закон притяжения вполне обошелся бы без яблочка.

Чем больше отличается от интерпретатора (врача-психиатра) объект его анализа (пациент), тем меньший успех ждет врача. Че­ловек вообще, а душевнобольной в частности, как и летучая мышь, непреодолимо отличается от другого человека (врача), поэтому пси­хиатр — самый бесполезный человек в мире. Психиатрия же вооб­ще — опасна. Чем большее число людей мы будем лечить, тем больше их станет, и придет момент, когда их, душевнобольных, образуется больше, чем нормальных, и тогда душевнобольные станут воспри­нимать нормальных как не-себе-подобных, то есть как больных, и примутся их лечить. То есть — превращать в душевнобольных. И таким образом может закончится очередная цивилизация. Ясно, что nopa принимать какие-то превентивные меры.

Мысленное и физическое событие есть одно и то же событие. Я пишу это после того, как принял три дозы новейшего лекарства, которое обещало избавить меня от душевных мук. И утверждаю те­перь, что единственно верный метод лечения душевных страданий — избавить страдающего от души, как хирург избавляет тело от боли, отрезая гангренозную ногу. А не отрежешь — она уничтожит всего человека. Не изъяв больную душу, не вылечить человека.

Новое лекарство оставляет в целости физическую суть чело­века, он соматически остается прежним. И весь его предыдущий опыт тоже остается. Человек становится душевно здоровым и без­вредным для общества.

Социально значение моего открытия невозможно переоценить. Оно поистине эпохальное. А учитывая непрерывный рост душевных болезней и рост населения, актуализация моего открытия очевидна. Разве вы хотите, чтобы вами начали управлять душевнобольные?            Ведь любой подтвердит, что зеленый цвет похож на звук медной трубы, а черный цвет подобен скрипичной сонате.

Чем может помочь скрипка черному цвету, а труба зеленому?

Словом, мышонок, мышонок, взлети выше солнца И землю с высот огляди! Что чувствует мышка, поймавшая мошку, Лишь ты понимаешь один!

Человек иногда тупеет даже наблюдая простейший, физичес­кий мир. Почему зеркало меняет левое и правое, а не верх и низ? Сколько-нибудь вразумительных исследований на эту тему мне неизвестно.

Неужели эта ситуация сложнее, чем наличие у человека души и тела? Вряд ли сложнее, но столь же недоступна пониманию.

Пора, пора приступать к разработке практических рекоменда­ций и действий.

Однако, мне последнее время серьезно мешает мой помощник, врач-интерн. Прежде всего к нему надо применить мой метод ле­чения.

Мы видим, что даже после интенсивного и радикального ле­чения традиционными методами самосознание у части пациентов сохраняется, и оно мешает стать им нормальными существами.

Мой метод — применение тройной дозы нового лекарства — решит проблему. Проверено на себе.

Проф. Щерба. 21 век.

 

Комментарии

Ну так вот, господа коллеги. Судите сами — мог ли че ловек, врач-психиатр с подобными убеждениями продолжать работать в клинике? М. б. он мог бы стать хорошей летучей мышью, но ни­как не ведущим психиатром.

Как видно из его откровений, госп. Щерба был махровым ре­дукционистом, причем настолько махрово-окаменелым, что ему не помогло даже наше новейшее лекарство. Мне вот помогло, а ему нет. Поэтому теперь я, а не он возглавляю нашу психиатрию.

У нашей клиники есть превосходный запущенный сад с фон­танами, каналом и лодками в нем. Практически все рабочее время я сейчас провожу на рыбалке. В нашем канале есть караси и карпы. Карася готовит так:.

Моя клиника самая знаменитая. Мы излечиваем всех, в ка­ком бы состоянии к нам человек не поступил. По понятным при­чинам я добился монополии на употребление новейшего лекарс­тва, испытанного на мне самом. Теперь оно только у нас. Кроме как ко мне, вам некуда пойти.

Милости просим.

Сейчас 33 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход