1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Не убий. Новелла

Улов сегодня небольшой. Пять хариусов, с десяток сорожек и три окуня плескались в старом эмалированном ведре. Помахивая ивовым удилищем, Митька взбирался по крутой тропинке, пробитой за пять веков ногами земляков в теле красной щельи. Осень переходила в зиму. Листва с деревьев облетела. На фоне их унылой наготы яркими пятнами выделялись редкие, избежавшие клювов пернатых, гроздья рябины. В спину толкнуло снежным зарядом. Поежился. Выбрался на буян матерого берега. Перевел дух. Оглянулся на реку. Дожди, моросящие весь октябрь, залили песчаные мели, рыжевшие летом. И теперь величаво, торжественно, словно беременная женщина плод, несла Мезень полные воды к Белому морю.
— Быват, ишо свидимся, — негромко произнес девятилетний рыбак. И степенно зашагал по деревенской улице.
Вот и дом. Огромный. На фасаде шесть, обрамленных узорными наличниками, окон. Небо подпирает могучий деревянный шелом, плавно переходящий на конце в очертания конской головы. Конек — так он и зовется. А под ним резьба деревянных причелин и полотенец. Радостью веет от их ажурных орнаментов. Под коньком круглая розетка — символ солнышка. Красота.
Зашел в сени. В нос ударило аппетитным запахом пирогов, доносившимся через неплотно закрытую дверь. В избе тепло. У шолныша огромной печи ухватом орудует мама. Улыбка осветила ее синие глаза, доброе, курносое, слегка перепачканное мукой, лицо.
— Ну слава анделам! Явился нажиффшик! Да как вовремя-то. Обедать будем. И тата придет скоре.
— Рыба-то в сенях, мама. Я ее уже ошкерил. Можно пользовать, — степенно, подражая отцу, пробасил Митяй.
— Благодарим, Митрий-свет Ивановиць! Балуете вы нас. Особливо Кешка доволен. Ишь как фуркотат на пеци! Цюет рыбну пишшу. Обожат цюшшину-то. Сам-от мышей не ловит. Соседску Машку приглашат. Ишь, нероботь огурна!
— Дак старкой он, мама. Отловил уж свое-то.
— Ладно, потпоршшик котейкин. Это я не со зла. Жонки любят варайдать. Наслушаишьссе ишо, когды обженишьссе-то. Аль, бат, не бошацька те выпадет?
— Не женюсь я никогды! С тобой да татой мне порато нравицца. Буду я ишо каку-то сопливу деффку брать. Больно мне нать!
— Не будешь, любеюшко. Ишь сбрусневел-то весь! Сопливу не примем, а супротив красной ницего не скажем. А вот и тата. Иванушко-голубанушко! Мой руки. Наеда дошла. Милости прошу корминьцев за стол!
Заняли привычные места. Отец поклонился в красный угол:
— Дедичи всемилостивы, благословите чесну наеду!
Обедали молча. Такое правило давным-давно установили предки. Подчинялись все. Даже мама, любившая поговорить.
Чугунок с золотистой кашей опустел. На верьхосытку угощались пирожками с черникой и морошкой. Запивали чаем, заваренным на брусничном листе.
Закончили кушать. Помолчали с минуту.
Первым из-за стола встал отец. Поклонился в красный угол:
— Благодарствуем, дедичи, за добру наеду! — Поклон маме: — Благодарствую, семеюшка!
— Благодарствую, мама! — поклонился и Митька.
— На здоровье, обрадушки! — поклонилась им хозяйка.
Отец направился к выходу. Затем, вспомнив что-то, обернулся к сыну:
— Ты, Митяй, седне пораньше спать ложись-то. Завтре рано разбужу. На зайцев походим. Снег должон пасть. — Пригнувшись под низким дверным косяком, вышел.
Митьке хотелось пуститься вприсядку. Сердце ликовало. Завтра он станет настоящим охотником! Сделает первый выстрел!.. А вдруг промахнусь? Вот стыдно-то будет!.. Ничего. Авось не промажу.
Но себя не выдал:
— Я за водой схожу, мама. На родник. К чаю наберу.

* * *

— Просыпайся, белеюшко! Пора! Проспишь зайцев-то, — услышал голос матери Митька. Вчерашняя радость вновь наполнила его. Отбросил одеяло. Быстро оделся. Вышел в переднюю избу. Отец допивал чай. В углу вороной сталью поблескивало ружье.
Несмотря на ворчание матери, перекусил наскоро. Вскочил со скамьи и бросился к выходу. В сенях набросил фуфайку и шапку. Намотал портянки. Сунул ноги в кирзовые сапоги. Готов.
На улице темно. Слабый морозец покрыл лужи корочкой льда. Снежная крупа поскрипывает под ногами. Звезды мерцают в темном своде. Луна помогает им таинственным голубоватым светом. Бодрый воздух влился внутрь, вытеснив прочь духоту избы. Голова прояснилась ото сна.
— Порато баско! — вырвалось само собой у Митьки.
— Што там баешь-то? — переспросил отец.
— Хорошо, говорю, тата.
— Да уж и взаправду так-то, Митька. Вот только сиверко фиюсит. Не нать он нам-то. Ну да ладно, может смениться ишо.
Мама вышла их проводить. Ночью сшила для сына маленький заплечный мешочек. Помогла надеть его со словами:
— Береги ево, сыноцек. Жиро туды покладено. Ежели што, оголодаете. Ну ницего боле не баю. — Тихо, шепотом: — Лешой-от запрешат.
Тронулись в путь. Впереди отец с пехтерем на спине да ружьем в руке. Митька за ним.
В соседнем дворе залаяла охота. Подхватила ее соседка. Затем следующая. И так до конца деревни. Отпели свое. И замолчали. 
А Митька вспомнил Верного. Погиб он в позапрошлом году. Умнейший был охотник. Хоть и на четырех лапах. Собаками-то их и не называют. Так и спрашивают: «Пошто без охоты в лес походишь?» Сторожить в деревне нечего. Замков люди не знают. Об отсутствии хозяев в доме говорит прислоненная к двери метла. Вот и получается, что охота — единственное занятие собак. А уж Верный в этом деле был лучше всех. На любого зверя, птицу боровую и плавающую выводил без ошибок. Медведя не боялся.
А смерть принял от серых сородичей. В декабре это было. За год до похорон бабушки. С рыбалки они возвращались. Отец без ружья был. А лето выдалось тогда холодное. Зверью и птице в лесу пищи мало было. Не шибко расплодились-то. Вот волки зимой к жилью и потянулись. За пропитанием.
У околицы и напали. Сзади. Против ветра. До этого случая задрали они уже несколько овец и собак. Да и на людей уже начали нападать.
Вожак-то прыгнул отцу на спину. А другие в полы тулупа вцепились. Верный оторвал нижних. Да за вожака принялся. Схватились они. У таты нож был, так он им двух волков подрезал. А их много было.
Люди, близко жившие, услыхали вой раненых, выскочили с ружьями. Палить начали в воздух. Волки испугались. Разбежались.
Вожак кровью истекал. И Верный рядом с ним. Дышал еще. Батя подбежал к нему. Наклонился. Тот глаза открыл, лизнул в лицо. Вздохнул, как бы виновато. И умер.
Неделю отец пил. Молча. Слезы только катились в кружку. Горька та водка-то.
...Не хочет он другой охоты.

* * *

Дорога знакома. Хаживали по ней с отцом на рыбалку да за грибами-ягодами. До их лесной избушки шли три часа. Тропа петляет то вниз, то вверх.
Из распадка поднялись в борок.
— Ну вот и пришли, Митяй, — нарушил тишину леса отец. Избушка, построенная прадедами, вросла в землю вплоть до небольшого оконца.
Тяжелая дверь, составленная из грубо обработанных лиственничных плах, открылась со скрипом Затопили небольшую, слепленную из грубого кирпича печь.
Разложили вещи по полкам. Митька принес воды из родника. Напились чаю. Перекусили. Отдохнули с полчаса на деревянных полатях. И за дверь.
— Слушай внимательно, Митяй. Повторять не буду. Зайца будем тропить. То есть идти по его следу до лежки.
Затем батя объяснял Митьке азы чтения заячьих следов. И даже рисовал веткой на снегу. Как учитель на доске.
— После свежей пороши этот способ самый верный. Но заяц самый хитрый зверь в лесу. Не рыжая, как принято считать. Перед лежкой косой может в каком-то месте повернуть и своим же ходом бежать обратно. А потом прыгнуть в сторону. Да еще в тако место, где его следов не видно будет. Таких уловок у него припасено немало. Поэтому идем чуть в стороне от следов. И внимательно смотрим по сторонам. Он может лежать и возле своего следа. И вот еще. Беляка на лежке нам не застать. Увидит нас раньше. Стрелять придется по убегающему зайцу. Держи ружье. Оно заряжено. Осторожнее с ним.
Митька со страхом коснулся холодного ствола. Теплого, после рук отца, деревянного приклада. Из незаряженного ружья он уже целился не раз. Нажимал на курок. Следовал щелчок. И все. А теперь он выстрелит по-настоящему.
И обаву наконец узнает.

* * *

Отец встал лицом по направлению ветра. Выпрямился. Прокашлялся. В тишине раздался его слегка хрипловатый голос:
— Хозяин леший! Звери и птицы лешие! Мы пришли взять жизни ваших братьев. Не для пустой прихоти и забавы, а лишь на пропитание. Простите нас! И не препятствуйте в нашем деле. Простите! — Поклонился в пояс прямо. Затем поочередно на три другие стороны.
Минуло несколько секунд. Вдруг с высокой ели раздалось: «Кар», «Кар», «Кар».
Спустя мгновение заскрипела старая сосна.
И все погрузилось в молчание.
— Пошли, Нежданко. Теперь можно. — Отец провел ладонью по лицу сына. Будто уверенность ему передавал. 
Защипало у Митьки в глазах. Никогда батя не называл его запретным именем. Почему-то не должны были его знать другие люди. Что-то бабушка об этом ему говорила. Да он не понял. А называли его так только дома лишь она да мама. Отец обходился Митяем. И не ласкал никогда. Но любил. Сердце детское это чувствовало. Мама с бабушкой — те в любви к нему себя не ограничивали. Он плавал в ней, как летом в воде теплых озер.
Батя ворчал:
— Испортите телячьими нежностями парня-то.
А бабушка отвечала ему:
— Да хто ево ишо бескорысно любить-то будет? Если не мы?
Любила она все. Как же ее не хватает сейчас! В этой не всегда понятной жизни.
Тревожно стало на душе у Митьки. Словно что-то нехорошее замыслил. Но отступать некуда. Ружье в руках. Заряжено смертью.
Отец нашел свежие заячьи следы. На снежной целине они выделялись отчетливо.
Митьке даже стало жалко косого за такой промах. Не сумел замести их. Хвост у него маловат для этого. А ушами, знать, не очень удобно.
Шли минут десять. Петляли. Возвращались назад. Следы не пропадали.
Остановились.
Отец поднял вверх левую руку. Знак «внимание».
Указательный палец правой задал направление.
Левая рука пошла вниз. Резко опустилась.
Митька нажал на курок. Загрохотал выстрел. На головы посыпалась снежная каша.
...И наступила тишина. Сколько она длилась? Секунду? Митьке она показалась вечной.
...И в этой вечности вдруг родился плач грудного дитя. Он был тихим вначале. Затем нарастал. Все громче и выше. Перешел в вой. Смертельно раненный заяц прощался с жизнью голосом пришедшего в нее ребенка.
От ужаса содеянного Митька онемел. Ружье выпало из рук.
Медленно падало на белый ковер. В ушах нарастал плач всех земных детей. Выворачивал душу наизнанку. Слезы заволокли сплошной стеной глаза. Ужас подступил к горлу.
Что он натворил?! Как он сможет жить с этим?!
Ноги подкосились. Рухнул лицом в снег. Шапка скатилась с головы. Зарыдал.
— Не буду я убивать! Никогда! Не буду! Не хочу! Не могу! Не буду!
Теплая, шершавая рука коснулась его затылка. Гладила белесые вихры. Отец поднял сына. Распахнул полушубок. Прижал к груди.
— Хорошо, сынок. Не будешь. Никогда. Молить жизнь ты не способен. Душа у тебя чистая. Может, и мои грехи отмолит у Бога?

***

Слова поморского диалекта (Лешуконский район Архангельской области) русского языка, использованные в новелле, и их значения.

Анделы — ангелы
Баять — говорить
Баско — красиво, хорошо
Белеюшко — светлый человек
Бошацька — ворчунья
Буян — ровное, открытое место
Быват, бат — может быть
Варайдать — ворчать
Верьхосытка — десерт
Жиро — припасы
Изба — любое помещение внутри северного дома, но не дом в целом
Жонки — женщины. Слово «бабы» в этом смысле на Севере не употребляли.
Корминьцы — кормильцы
Красная — красивая
Лешой — леший, лесной, хозяин леса
Любеюшко — любимый человек
Молить — убивать
Наеда — сытная пища
Нажифшшик — добытчик
Нероботь — тунеядец
Обава — заговор, заклинание
Обрадушка — радующий человек
Огурна — ленива
Охота — собака
Ошкерить — очистить
Пехтерь — плетеный кузов
Пишша — пища
Потпоршшик — помощник, защитник
Порато — очень
Сбрусневеть — покраснеть
Семеюшка, семея — жена, супруга
Сиверко — северо-восточный ветер
Сорожка, сорога — плотва
Старкой — старый
Фиюситься — усиливаться
Фуркотат — урчит
Цюшшина — на дармовщину, за чужой счет
Шолныш — место перед русской печкой
Щелья — гора, холм

Сейчас 62 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход
  • Жидкие отходы
    Рубрикатор по категориям. Онлайн-версия журнала "Атомная стратегия".
    ooo-ecoresurs.ru