1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Неандертальца ищу... Роман-идиот. Или — Венок романов (Ч.1, Гл.20-25)

Продолжение. Начало в номерах 1(5)/2012, 2-3 (6—7)/2012

21. Чаю...

Творить словами смыслы умеют философы. Творить Мысль не умеет никто. Мысль вообще нетварное, летучее создание, и если каким-то образом (со-изволением?) попадает в твой мозг, тут уже дело за «процессором» — какова сила соображения и способность обработки «данных», таковы скорость и качество результата.

Конечно, склад характера, особенности человека влияют на процесс, на скорость обработки. Но главное гнездится где-то далеко, в глубинах бессознательного. А это уже не столько область философа, сколько поэта. Поэтическая мысль вообще куда глубиннее мысли философской, «сознательной».
Как-то я сказал об этом стайке молодых поэтов. Меня не вполне поняли. Пришлось растолковать на простом примере. Я прочитал целиком небольшое стихотворение Тютчева «Есть в осени первоначальной...» и добавил, что считаю этот шедевр самым философским произведением в русской лирике. В нем нет философских терминов, силлогизмов, системы доказательств, но оно чудесным образом объемлет собою Истину — в человеческом объеме. В нем есть все: Пред-жизнь, Жизнь, и За-жизнь. И, главное, впрямую об этом не сказано. Есть только пейзаж, из которого чудесным (повторяю — чудесным!) образом вырастает все это и обволакивает душу всепониманием сущего. Это и есть Поэтическая Мысль, способная дать фору любому философскому сочинению...

* * *

Когда я почуял, что на моих питомцев сошло некое понимание сказанного, обнаглел и добавил: «Не гонитесь за смыслом. В стихах смысла нет».
Они раскрыли рты в изумлении и онемели. Лишь один спросил растерянно: «А что есть?..»
Утешил, как сумел: «В настоящих стихах, которые иногда восходят до высот поэзии, есть нечто гораздо более ценное, нежели смысл, в них есть — Поэтическая Мысль. Собственно, она одна и озаряет душу.
Световой сквозняк пронзает вселенную насквозь, а не одного только человека, и если удается в редкие счастливые мгновения уловить тот сквозняк и заключить в строках — между строк — поверх строк — это уже навсегда. Это уже Поэзия, а не просто стихи. Здесь грань между Поэтической Мыслью и смыслом.
Смысл оставьте философам...»

* * *

...я понимал, что излагаю максимы детям, что не все так просто. Но есть время именно максимального воздействия на души, сердца и мозги. Это время юности. А дальше, кому положено, разберутся. Если не во всем, то во многом.
Ну хотя бы в том, что смысл в стихах есть, и немалый. А что не он там главное — тоже разберутся. И пойдут еще дальше. Начнут играть смыслами, скрещивать их, переплетать родное с чужеродным, живое с неживым и получать в итоге очень странную, но заманчивую смысловую мутацию...

* * *

...как инвалюта от инвалида,
А пара пива от пивовара,
Как терракота от таракана,
А катаракта от каракурта,
Как гонорея от геморроя,
А от пилота полет болида,
Мы отличимы, и мы отчалим,
И мы от чал иваем на кул ички,
От дома отча к чертям собачьим,
К волчцам колючим — мырчим и вячем,
Мяучим, крячем, фырчим, пророчим,
Корячим птичей, мрачей... а впрочем,
Чего бурчим? Для чего маячим?
Никто не знает, чего портачим,
Санскриль, сакраль, озарель морочим,
Латыль порочим, жалезо мучим,
Ляминий учим латать парады...
А во-он — летательные аппараты
Под парапеты авиалиний
Завиливают, как в исход летальный...
Отлив винта ли? Иллюминация?
О, левитация Лилиенталя!
О, эволюция галлюцинаций!..
Не лепо ль, братцы, и ны потщиться,
Аще простреться в иные святцы,
В люминесцентный прострел плаценты?..
О, навигация гиперпростраций!..
О, голубиция люминесценций!..
 
* * *

...мутацию иудеев (это про другое) доказать практически невозможно, почти недоказуемо, но...
Представляется, что в основе образования субстрата нации лежало какое-то космическое событие. Может быть, событие это подкосило своим жестким излучением соседние народы, тех же египтян, к примеру, от которых во многом и переняли древние иудеи тайные знания, храмовые книги и проч. А самих иудеев — попросту варваров по тем временам в глазах высокопросвещенных египтян — не пускали в город, за городские стены. Вот они и паслись в отдалении от главных городских ворот.
И самый жесткий луч того космического события, самое жесткое излучение пришлось на оседлых горожан, а иудеев пронзил лишь остаточный, смягченный луч. Древний Египет исчез, иудейская цивилизация — нет.
Этот луч лишь опалил их боковым сечением. Они, в отличие от древних египтян с их высочайшей цивилизацией, спаслись, но мутировали. Они сильно развились, даже переразвились интеллектуально, подстегнутые жестким космическим излучением.
У них ярче проявились рациональные способности, числотворчество. И в эмоциональном отношении они сильнее других народов продвинулись. Недаром столько выдающихся математиков, скрипачей (великих композиторов гораздо меньше, чаще всего гениальные исполнители) вышло из их среды...

* * *

...дотащились к ночи. И опять никто из племени не увидел Капельку. Ничего, завтра увидят... совсем голую — печально подумал Зуб. Жалко было такую живую чудесную и уже почти свою игрушечку выставлять на погляд плотоядным чужим мужчинам. Но — чему быть, того не миновать... пора укладываться.
Малышки мирно сопели, заботливо обернутые старшеньким Лбом в козьи шкурки. Другие мальчики тоже уже спали. Капелька, мужественно проделавшая путь с немалой ношей, просто валилась с ног, Зуб это ясно видел и решил уже, было, что даст ей выспаться одной и трогать ее сегодня не будет.
Но она, к его изумлению, сама поманила в дальний закут пещеры и, решительно сбросив с себя расписные одеяния, предстала перед ним совершенно нагая, как тогда, на реке. Зуб обомлел. Он думал о дальнем, он, как мог, оттягивал неизбежное... но ведь она сама, сама!..
Зуб ощутил в себе чудовищно набухавшую, огромную плоть, громоздившуюся там, внизу, под мамонтовой, приподнявшейся шкурой. И плоть эта, сильно набрякшая, очень болела. Да — тут Зуб не мог себе соврать — эта плоть хотела ее, Капельку!..
И хотя Зуб уже был готов ко всему, но теперь... теперь Зуб трусил. А вдруг она, Другая, которая совсем из другого народа, вдруг у нее Там, внизу, тоже все какое-то другое?..
Худенькая, бледненькая, уставшая до смерти, Капелька хотела, казалось, сейчас только одного — свалиться на каменный лежак и уснуть... но ее глаза...
Глаза ее, бывшие на свету голубыми — тоже диковинными, ибо у женщин его племени глаза были черные или темно-коричневые, глаза Капельки вдруг потемнели, сузились и засверкали зелеными искрами, которые, казалось, летали и даже потрескивали в темноте пещеры...
Зуба трясло.
Но Капелька звала. При свете коптилки ее вздыбленные груди просто пугали Зуба. А ее лоно!..
У его Пикальки лоно было словно бы вдавленным в широкие бедра, и за густой волосней почти не виделось самого главного. А тут... ее лобок был лишь слегка закурчавлен нежными рыжими волосиками, но самих потаенных складочек не было видно. Один только лобок, сильно выпиравший внизу живота, вот и все.
«А может, у них как-то все по-другому, — подумал в замешательстве Зуб, — и дети у них рождаются как-то по-другому, по-особому»?
Но отступать было поздно. Да и позорно для мужчины, особенно такого мощного. Просто позорно... 
И он подошел к ней, сверкавшей все гуще своими зелеными искрищами из сильно сузившихся глаз, и грубо повалил на каменный лежак. И Капелька нежно, но очень сильно обняла его шершавые плечи, впившись в них до крови маленькими острыми ноготками...

* * *

...реально творческих личностей у иудеев — маловато. Основные силы ушли на религиозные поиски. Это во-первых. А во-вторых, думаю, произошел дикий разрыв между рациональным и духовным началом. Духовное просто не поспевает за интеллектуальным, рациональным, и даже за эмоциональным напором. Разные скорости.
Здесь не вина, а космическая закономерность — следствие жесткого излучения. Многие не любят евреев, даже «громят», потому что такие-сякие...
А они — простые.
 
* * *
 
...насильно святили, насильно крестили,
В чужие, чудно, имена обрядили,
И слушал, дивясь, обращенный Иван
Заморские требы, сочтя по-житейски,
Сколь редко меж эллинской тьмы, иудейской
Мелькнут огоньки Светозаров, Светлан...

* * *
...«никакие»! — («Человек без свойств»?)
Не злодеи, не короеды, прожирающие ствол, в котором гнездятся, а просто мутанты в человеческой семье. Они, в отличие от пресловутых «обров», которые, как известно, «погибоша», выжили в тысячелетнем рассеянии и снова сумели собраться на древней земле. То ли религиозная «упертость» тому способствовала, то ли ожидание «настоящего» Мессии... но мне думается, что именно то, неясное нам реликтовое излучение сумело остервенить нацию, скрепить ее, не дать утерять свое провиденциальное «мессианское» единство...
Человечеству, впрочем, проблема от этого не становится яснее, и оно склонно демонизировать их, культивируя злодейские, жидо-масонские замыслы и проч.
И что интересно, сами иудеи, кажется, втайне довольны такой демонизацией, они из этого извлекают немалые выгоды. Они давно смекнули, что главное — не дать смолкнуть мутному шуму вокруг еврейской проблемы, это приносит доходы. Потому и говорю: антисемит — рекрут сиониста.

* * *
 
...Молодой израильтянин,
Роман Русский патриот,
«Широка страна...» — затянет
И ревет, ревет.
Солона слеза Синая,
И тоска, тоска,
И длинна страна родная,
И узка, узка...

* * *

Еврей бьется — за Букву.
Русский — за Слово.
Человек — за Целое.

* * *

...идти, рваться вперед — бессмысленно? Или есть смысл... но где? А вот он, смысл (как вариант), смысл прагматический, низкий, но, за неимением высокого, вот: рвись вперед — в толчее, давке, в горящем госпитале, среди калек, обрубков, культей — рвись и не думай «зачем?», рвись, и все, ибо Тебя Подберут Первым!
Первым подберут хотя бы потому, что ты дальше всех отполз от эпицентра огня по коридору (к примеру, больничному коридору). Кто-то проходил мимо и увидел тебя первого, и помог тебе. Пожарники, спасатели, опять же, первым подберут тебя, ибо ты полз, ты рвался, пока другие рефлексировали или просто ленились, осознав «бессмысленность» любых здесь усилий. Вот до этих-то доберутся спасатели в последнюю очередь, если вообще доберутся. А тебя подберут первым. Потому и ползи, и не задумывайся.
Так нищему, отбившему для себя местечко в начале торговой улицы, подадут более, чем следующим за ним. Так у первого продавца в рыночном ряду разберут товар скорее, чем у последнего, или даже среднего торговца (при равном качестве товара, разумеется).
Некрасивый ракурс, понятно. Но и он годится, когда очень уж затошнит при виде рефлексирующей интеллигенции: «А зачем? А есть ли во всем этом смысл»?.. Да есть он, есть смысл, олухи!
Жизнь умнее, да и последний торгаш, кажется, умнее...

* * *

— Опять зовет он за собой...
— Куда зовет?
— Куда-то в бой...
— А бой за что?
— А бой за то,
Чего не ведает никто...

* * *

...А Фидель тоже из великанов. Из неандертальцев. — Скошенный лоб, борода, отвага, бессмертие. Герой!

* * *

...когда рушатся идеологические и религиозные постройки, остается фундамент, с которого приходится начинать вновь. Тут неизбежен вопрос — а на чем будут держаться эти, новые уже, надстройки?
Да все на том же, что и прежние, рассыпавшиеся на глазах. И фундамент один (если обобщать верования человечества) — всемирный пантеизм. У разных народов он со своими оттенками, и оттенки очень важны. Так у греков, к примеру, пантеизм хорошо оформлен, он успел обрести черты человекобожия.
Говоря по-научному, у греков была уже стадия антропоморфизма — боги беседовали с людьми, вмешивались в их земные дела, даже смешно «сквалыжничали» с ними. И облик имели человекоподобный, словно были созданы по образу и подобию человека, а не наоборот.
Славянское же язычество мы застаем (перед принятием христианства) на стадии зооморфизма. Печаль в том, что личностное, человеческое начало не успело проступить в славянском язычестве, как у греков и некоторых других европейцев. Веков пять-шесть, и личностная структура оформила бы эти древне-юные мифы, «прорисовала» сквозь структурную решетку лик и образ человекобожия.
Наверное, в этом случае не огнем и мечом, а личностным осознанием принималась бы новая вера. Когда личность оформилась в этносе, она выбирает сознательно личностную же религию. Без пресловутого «синкретизма» — двоеверия.

* * *

...некто,
Некогда,
Кое-никак,
То есть кое-нигде,
Понял, что это —
И то, и так,
Так как всегда —
Везде...

* * *

Но тут уж неизвество, а что за религию «выбрала бы» для себя Россия. М. б., индуизм (если Индия — прародина славян, по некоторым версиям). Или симбиоз Востока и Запада? Россия всегда перемалывала в себе и то, и другое, умудряясь оставаться собой.
Представим синтез индуизма и христианства с выходом на вселенско-личностные вершины мысли, бытия. А что?..
Соблазнов и вариантов много. Только где оно, сослагательное наклонение?
И потом, все эти чаяния возможны лишь в том случае, если ты расстался с понятием провиденциальности и даже безвариантности истории, а главное — Веры. Вот в чем и соблазн, и лукавство подобных рассуждений.
А уж как заманчивы они, как заманчивы! Словно все еще можно повернуть вспять и начать заново... на старом фундаменте...

* * *

Новая драма.
Водки ни грамма.
Маслицем «Рама»
Торгуют у храма...

* * *

Девочка в автобусе, три-четыре годика, в милой косыночке, сидит на руках у матери, играет кисточкой от пальто, смеется, что-то свое щебечет.
И вдруг дикая мысль: а ведь и она повзрослеет, и она станет матерью и бабушкой?..
А ну представь: вот она уже мать (и даже старше нынешней своей матери), вот уже старуха, и у нее много детей, внуков, правнуков... вот она мертвая в гробу, в окружении родных. Вот ее могила с прахом внутри...
Нет! Что-то противится воображению, когда глядишь на милую щебетунью трех-четырех годков. А уже в самом этом противлении не сокрыт ли предел, то есть крайняя степень (за которую — нельзя!) соблазна? И не в этом ли пределе кроется надежда, пусть мистическая надежда, на некую неокончательность повального постарения и неизбежного исчезновения людей?
Нельзя представлять девочку старухой, тем более трупом. Нельзя, и все тут! Будь ты хоть трижды «гениальным» художником с бескрайней фантазией, здесь крайний рубеж, форпост человечества, откуда исходит надежда и вера: не окончательна механика повального умирания, и всего лишь на краткий срок запущена эта махина, механика времени.
А вот если разнуздаться и дать волю воображению или, пуще того, «художественно» воплощать подобные «декадентские» картинки, то это значит одно — предательство. Внутривидовая измена. Или, мягче, — еще одна уступка миру.
Миру, который никогда никому ничего не уступает!..

* * *

...мне чернавку? Да ну!
Мне взыщи по рожну,
По дородству, по стати, по выговору...
— Ой ли? Матушка-рожь
Дураков кормит сплошь,
А пшеничка, касатик, по выбору…

* * *

Сказано в Символе веры: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века...»
О воскресении мертвых говорится не только в Символе веры, это «разлито» по всему Писанию. Причем, речь идет о воскресении во плоти. Не абстрактное воскресение, не эфирное «парение духов», а именно — во плоти. И поневоле задумаешься: а в какой плоти? В которой хоронили? Или в детской? Или в юношеской? Писание не дает конкретного ответа. Мысль заходит в тупик...
И только душа шепнет: «Не мучайся, не гадай. У Бога нет мертвых, у Него есть Замысел о Человеке...» А Замысел, по определению, не может быть не идеальным.
Следовательно, воскресение состоится именно в идеальном виде, в том, каким ты и был Задуман в лучшем виде. Жизнь измучивала, болезни уродовали, войны калечили... так не обрубки же воскрешать! Зачем? Чтобы и там муки длить?
Нет, Замысел именно об идеальном человеке, каковым так и не удалось стать на земле большинству землян. И только там увидится — каким ты был задуман воистину, и сравнится — каким ты прошел в реальности по земле.
О таком воскресении и сказано: «Чаю...»

22. Жру икру...

Чаю воскресения...
Чего-чего?.. А — всего! Исчезнувших земель, цивилизаций, мифов, преданий...
Родины, в конце концов!..
Атлантида... это уже не таинственная земля, но символ утраченного, затопленного волнами времен и событий. Вот как великое детство, как великая страна, где родился и вырос. В памяти каждого из нас это — Атлантида. И детство, и Родина, и Советский Союз — Атлантида. Одно плохо в этом отождествлении: Атлантида затонула навсегда, и если даже найдут ее остатки где-нибудь на дне океана, в первозданности ее не вернуть...

* * *
 
...Вам «Крем-соду»?.. или «Грушовый»?.. —
Вопрошал на углу трехгрошовый
Газированный истукан.
Был он вежливый, да не дешевый —
Целых три гроша за стакан!
Брали чаще всего газировку
За копейку... хотя без сиропу,
Но в таких молодых пузырях,
Что никто ни в какую Европу
За какой-нибудь «фантой» нырять
И не думал...
Америка!.. Пепси!..
Кока-кола!.. — на кой? Были песни,
Точно огненные пузыри!..
Да и те истуканы, по чести,
Были в масть им — расцветки зари...
(Из 50-60-х годов)

...и все-таки не Атландида, нет! Пусть она будет прообразом утраченного для атлантистов. У нас лучше образ есть. Град Китеж называется. Вот это не безнадега, это — надежда.

...на берегу собирались. Говорили толково, учено,
Жгли костры Светлояра, рядили, как праведно жить...
С иконописцем ругался художник.
Корил богослова начетчик.
И, дивясь, слушал их обомлевший от страха мужик...

Град Китеж лучше уже тем, что слышен звон его колоколов со дня Светлояра. И пусть это только легенда, ничего страшного.
Предание и легенда мудрее и правдивее самой видимой правды...

* * *

Не в политических омутах стоит копаться, а поглубже. Черти — там, в сущих глубинах.
Например, присмотреться к механике оборотничества. Куда как актуально! А присмотревшись, разобраться не только в этнографическом плане, но и в плане космическом.
Ну вот, к примеру: нормальный человек, в общем, знает, как себя вести с другим человеком в пограничной ситуации. Можно подать в суд, можно дать в рыло. А вот как поступать с оборотнем? Иные законы, иная игра. Оттого-то и растерянность — как быть? По каким правилам здесь ведется игра? Причем не с кем-нибудь, а именно с тобой.
Хотя напрямую к тебе вроде бы и не обращаются. Оборотень — явление иных измерений, и что его вытолкнуло в наше, не вполне ясно. А чаще вообще неясно. Оттого-то и страх, и безнадега: игра происходит на чужом поле, где нет законов в твоем устойчивом понимании.
Нынешние политики только подхватили эту древнюю игру дьявола, и они всего лишь производное от темных, неясных нам сил. Коммунисты оборачиваются демократами, и — непонятно, как с ними быть, каким судом судить. Прежде было яснее. 
Вот — большевик, он рушит Храмы, он ненавидит крестьянство, как материнское, родовое начало, он любит железо и пролетариат (о чем Н. Клюев прозорливейше упреждал в цикле стихов «Земля и железо»), любит домны, плавку, ковку...

* * *
 
...брожу ли я, стрелой пронзенный
Амура, водочку ли пью,
Тружу ли серый и казенный
Ярем, я гордо сознаю,
Что не амбарный ключ позорный,
Что личный свой, златоузорный,
Как тот кузнечик беспризорный,
Я ключик счастия кую!..
Уйду ли я от ласк интимных,
Бреду ли я в аллеях темных,
Паду ли я вдоль улиц шумных,
Кую, кую, кую, кую...

* * *

А что в итоге? Мать-Земля, душа России, уступила место Духу. Земля уступила Железу.
Первые пятилетки, индустриализация, коренная перестройка России... а зачем? И оправдана ли эта перестройка в перспективе Истории? Кто ж его знает...
Но факт остается фактом — индустриализация перемолола монстра, подавившего Европу. Здесь действительно есть нечто мистическое: Германия ведь была еще более «железной», но ее удалось сломать. Как? Не только непомерной кровью, но и Духом, устремленным не в землю, а — ввысь. А потом Гагарин полетел — тоже ввысь!
...и Души жалко, и от Духа не отречешься.. Россия...

* * *
 
...Зуб так измучился без женщины, и так — непонятно, неправедно — хотел эту приблудную тварь, что почти сразу проник до самого дна и мощно извергнул все свое пылающее в ее распахнувшуюся, готовую только для Зуба истеру. Готовую только для его семени.
Капелька счастливо и протяжно застонала, покусывая свои запястья, чтобы диким криком не разбудить спавших за каменной стеной малышей. А потом, очнувшись и повернув к изнеможенному, опроки¬нувшему на каменный лежак голову полуживому Зубу свое раскрасневшееся лицо, вкрадчиво спросила:
— А если у нас будут дети?
— Какие дети?.. — полусонно спросил засыпающий Зуб. И Капелька поняла, лучше его сейчас не тревожить. Бесстрашный, мощный охотник Зуб целых полгода томился без женщины, и она верила ему. Верила, и все. Да, такой сильный мужчина, еще не очень старый и практически здоровый, без крупных ранений, долго не может без женщины, это понятно, и никому другому она не поверила бы. А вот сейчас, на удивление себе, вопреки всяческому разумению, почему-то сразу и безоглядно поверила. Было что-то детское в его «зверском» лице, сильно выдающихся скулах и надбровных дугах, в заросшей шерстью спине — давно выгоревшей на солнце и ставшей почти белесой. Она казалась ей нежной, как молодая, но уже опаленная солнцем трава, и Капелька ласково зарылась в нее тонкими пальчиками. Она ее сразу полюбила, сутулую мощную спину охотника. Как и самого Зуба...
Но он, ребенок, никак не мог понять, что такое любовь, что такое счастье, и вот все это — Капелька прекрасно осознавала сейчас — предстояло умом, терпением и вековечной хитростью женщины все это ему объяснить... и лучше не сейчас, не этой ночью...
И еще спокойно объяснить, чтобы он не боялся глубоко в нее проникать, чтобы был смелее и не так торопился, как в первую ночь... не словами даже объяснить, а чем-то иным, потаенным, что искони знает и умеет только женщина. Так же, как недавно удалось деликатно и между прочим прояснить ее отношения с Дудикой...
Ах, Дудика, Дудика... скитается, поди, где-то в горах, плачет на своей свирелке...
Да что Дудика! Он, конечно, хороший мальчик, но ведь Капелька, а по-ихнему, по-прежнему, красавица Радуна — имя, с которым она решила расстаться навсегда, — решила напрочь забыть Дудику и не тревожить понапрасну память. Ведь у нее теперь был Зуб, и ей предстояло завоевать его. Только его, никого более!
Все это она решила в первую короткую, осеннюю ночь. Решила бесповоротно. Он авторитет в племени — раз. У него хорошие умные дети — два. Со старшенькими, особенно со Лбом, она уже успела подружиться — три. Ну а девочки-малютки... ничего, подрастут, станут помощницами. А кроме того...
Капелька теперь была абсолютно уверена... да нет, она это знала и чувствовала в себе, что сегодня понесла, и вообще у них с Зубом будет большое семейство. О завтрашнем знакомстве с племенем и особенно о Дне Наказания Капелька старалась не думать в этот счастливо опустошенный час.
И, утомленная, спокойно уснула. Маленькая Капелька рядом с громадным Зубом...

* * *

...жру икру. Черную.
Ночь нежна. Жить
Можно, брат. Спорную
Мысль не разрешить.
Нет, не разрешить.
Скопом - не решить
Не решить, мать честна,
Так, чтоб враз, начисто,
Гордо, на миру!
...вот решил... начерно.
И сижу. Жру...
(Индюкова «Спорная мысль о всеобщей справедливости»)

* * *

...а большевики ничего и не скрывали: они действовали по своим железным законам, которые ясно декларировали. Ясность-то и подвела. Они себя — обнаружили. И проиграли довольно-таки скоро.
А нынешние — темнят. И потому страшно, что это вязкое, оборотническое начало избудется нескоро. Они гладкие, как яйцо, их не ухватишь. Они добрые, говорят правильно, а людям все хуже и хуже. И правят именно они, оборотни.

* * *

У японцев есть притча о страннике, которому на горной дороге повстречались разбойники. Он взмолился — пощадите, люди добрые! Они засмеялись: это мы-то добрые? И провели ладонями по своим лицам, которые тут же стали гладкими, как яйцо, — без глаз, без ушей, без носа и рта...
Странник, закричав в ужасе — «Демоны, демоны!..», кинулся бежать.
Ему удалось оторваться. Скатившись по горной круче, он побежал в поле, наугад, в полной тьме... и вдруг, наконец, во тьме блеснул огонек.
Он подошел ближе и понял, что спасен: у реки разводили костер добрые люди, рыбаки. Они накормили, успокоили странника, и он рассказал, с какими оборотнями повстречался на горной дороге. Кто-то из рыбаков переспросил странника: а как они такое сделали с собой? Странник повторил жест. Тогда один из рыбаков переспросил: вот так? — и провел ладонью по лицу. Лицо стало гладкое, как яйцо...
Что стало с тем странником? Не хочется вспоминать.

* * *

Хочется вспомнить другое, хочется вспомнить древнее магическое слово, где, по преданиям, кроется волшебная сила, которая сметает напрочь всю нечисть, всех оборотней. Где оно, то Слово? В древних заговорах? В оберегах?..
Говорят, предки носили в кармане чеснок — от колдовской порчи и сглаза. Если же вдруг его не оказывалось с собою, а навстречу шел заведомый оборотень или колдунья, просто показывали дулю — это ведь и есть (по форме) чесночная головка. И кричали волшебное слово: «Чеснок! Чеснок!..». Нечисть отступала...
Но древние, похоже, не знали той степени изворотливости, проступившей в нынешних оборотнях.

* * *

Впрочем, они не знали и психотропных, «говорильных» средств, которыми можно нейтрализовать эту сволочь, и даже выведать тайны наших, украденных ими денег. Узнать их пин-коды, банковские счета, перезапрятанные черт знает где, черт знает на чьи имена и счета.
Только — не стрелять. Каждый пристреленный оборотень унесет с собой в могилу свои шифры и счета. Более того, каждый второпях застреленный оборотень — это новый оборотень. Причем уже оборотень в квадрате. Он теперь уже из числа допрашивавших, а по ходу допроса выведавших секреты и пин-коды тех, подозри-тельно быстро застреленных после «следствия» оборотней. (Не забыть про скорый суд над Чаушеску.)

* * *

Справедливости в мире нет? Есть.
Справедливость — хромой верблюд. Революционер.
Сильный верблюд — эволюционер.

* * *

«Когда караван поворачивают, хромой верблюд оказывается впереди...»
В этой восточной мудрости скрыт дальнейший, диалектически развернутый, но не расшифрованный смысл. Что ж, развернем.
Итак, хромой верблюд (много, целый класс хромых верблюдов, которые всегда сзади) оказался впереди. Проецируем ситуацию на социум: произошел очередной переворот, кто был ничем, тот стал... ну, понятно. Революция победила, хромой верблюд добился социальной справедливости. Но караван продолжает идти.
И тут диалектика нарезает круги.
Постепенно, по ходу дела мощные верблюды вновь подминают и оттесняют назад хромых, природно слабых. И опять оказываются впереди. И опять — долгий эволюционный путь. Сильные угнетают слабых, дарвинизм торжествует, возле сильных вьются пройдохи, плетут козни и прочую подлянку. Образуется каста власть имущих. Но время идет, власть костенеет, социум опошляется. Несправедливость становится невыносимой.
И опять в среде хромых зрееет бунт, переворот. То время, пока он созревает, и есть — долгий эволюционный путь. А потом — резкая, краткая вспышка зрелой ненависти, предельно обостренное требование справедливости...
В итоге очередная революция, и опять хромой верблюд впереди.
Но караван-то идет. Идет, идет, идет... и уже не диалектика, Вячеслав а старая, как мир, сказка про белого бычка... или верблюжонка.

* * *

Вопрос — кто прав?
Ответ — оба правы. Каждый в свое время.
Вопрос — где справедливость?
Ответ — дарвинская у эволюционеров, природно сильных.
Социальная — у революционеров, обиженных природой.
Вопрос — как быть?
Ответ — Быть. И — не зарываться. Когда сильный объявляет себя всевластным, он попирает Бога. И тогда Бог вступается за слабых. Бог тогда — Революционер.
А потом снова — Эволюционер.

* * *

...глуп спор о единственно верном из двух путей: эволюции или революции.
Глупый кроманьонский спор.
Неандерталец не попустил двойственности. Ушел в другое измерение...

* * *

«Казнь судьи неправедного» — картина «малого» голландца. Ее не шибко у нас популяризируют, понятное дело. Картина маслом. Но впервые я увидел ее в черно-белом изображении. Хватило, чтобы кое-что понять про хваленый Европейский суд.
Городская площадь, полная горожан: ремесленники, торговцы, няньки с детишками на руках. А в середине площади, прямо перед ратушей — голый судья, распластанный на помосте со связанными руками и ногами. Несколько горожан, видимо, мясников, мастеров дела, умело и неторопливо, на погляд всему миру, сдирают с него живьем кожу. Аккуратными такими ремнями, завивающимися чуть ли не в колечки...
Картина прописана так тщательно и добротно, в таких деталях, что потрясает даже не сама жестокость происходящего, но — обыденность ритуала. Тут отчетливо понимаешь, это творилось не раз и не два. При этом сострадательных лиц у присутствующих как-то не заметно... а и поделом!
Судье горожане — всем миром — доверили самое святое: вершить справедливость, а он их предал. Вероятно, простили разок. Может, и другой. А потом осознали нутром — надо убить гадину, убить мучительно, но главное — публично. Другим в науку.
И внедрялась эта практика, похоже, не одно десятилетие. Вот из этого «славного» европейского Средневековья и вышел тот самый суд, который нам ставят ныне в пример.
И при этом нас же призывают к либерализму.
Да, наверно, в сравнении с нашими судами европейский получше. Но у нас не было инквизиции. Не было даже китайской практики отрубания рук за воровство...

* * *

...день выдавался ясный. Рыжее косматое солнце уже вышло из-за Красной отвесной Скалы, а у Белой пологой Скалы уже собирались женщины. Они готовили конопляное масло, широкие листы подорожника — для лечения после побоев — и переговаривались между собою — кому первой ложиться на Скалу. Но тут произошло невероятное.
Зуб, в сопровождении Родоначальника, вел с собой Другую. И она вся была закутана в какие-то невиданные одеяния, которыми были окутаны не только бедра, но и груди. Причем эти груди торчали торчком, это было видно даже под одеяниями.
Первый не выдержал сосед Зуба, Урыл. Он прокричал так громко, чтобы слышало все племя:
— Это запрет! Нам же запретили Великаны общаться с Ними, а тут... а тут...
Родоначальник спокойно прервал Урыла:
— Без веления Великанов мы ничего не решим. И не станем решать. Я так думаю. Пусть и она, Другая, пойдет с нами к Великанам. Но только пусть она, как все женщины нашего народа, пройдет сегодня наш Ритуал, а завтра мы всем племенем пойдем Туда, к Великанам. Они решат... если только останется эта Другая в живых... да вы только посмотрите на нее.. она же Другая, в чем только дух держится?.. — глядите, глядите!
— Бить буду я, — крикнул Урыл. — Знаю я, как он бил свою Пикальку... смех один, а не битье!..
Тут уже зарычал Зуб:
— Бить буду я... А ты свою бабу бей сам... да не до смерти, гад! Прошлый раз едва отходили...
— Правда, Урыл, чего ты свою жену мучаешь? Чего плохого она тебе сделала? — медленно вопросил Родоначальтник. И Урыл вынужден был ответить. Перед всем племенем. Ясно, без отговорок.
— А зачем он мою жену, — тут Урыл кивнул в сторону Зуба, — заманивает к себе в пещеру? Детишек посторожить? Ха! Да вон сколько свободных женщин в племени... нет, моя жена ему понадобилась...
— Вот пусть он сегодня ее первой и побьет, — решил Родоначальник, и приказал Капельке: Раздевайся!..

* * *

...но зато у нас лучший в мире балет. Вопрос — откуда он взялся в такой «медвежьей», в такой «неуклюжей» стране? А вот оттуда — из барских конюшен, где пороли крепостных актеров и актрис за неточность в исполнении танца. Это была жесточайшая школа. А в итоге ею восхитился весь цивилизованный мир.
Так что же получается, без жестокости, без мучительства невозможно ничего изменить в человеческой природе?
Да, выходит, что так. Жесткие меры — самый прямой путь к «улучшению человеческой породы». Он прошел испытание временем. И дал свои результаты — все семь чудес света, да и не только семь, восхищают людей доныне. И все стоят на крови.
Выходит, другого пути нет? Ну, хотя бы суд мало-мальски пристойный создать, без драконовских мер?..
Но ведь Средневековье не имело такого мощного информационного поля, как теперь. А зачем оно вообще нужно, если не использовать его с толком, для улучшения все той же человеческой породы... или природы?
 
* * *

Центральная городская площадь. Судейский стол. Длинная скамья подсудимых.
И — камеры, камеры, камеры... Блеск софитов, телевидение, вещание на весь мир...
Публичный, показательный Суд. Без порки, без смертоубийства, но зато — на весь мир! И сидит на длинной скамье не только главный виновник, зарвавшийся чинуша, взяточник, судья неправедный...
Нет, рядышком его женушка, мамушки, бабушки, детушки, внучата — все, кто кормился с его стола и если не твердо знал, то догадывался, чью кровь пьет из злата-серебра. Главное — показать их лица — всему миру. Чтоб стали нерукопожатными для соседей, чтоб детишек не приняли в Сорбонну и Кембридж, а в московской школе отпинали бы одноклассники в сортире и отвернулись возлюбленные...
Никакого физического насилия. Просто разоблачение вора, конфискация имущества. И — урок гадючьему семени. А дальше живи, как знаешь. Может, руки на себя наложишь, а может, отмолишь грехи...

* * *

...президента избрали — опять не то.
Сегодня, пожалуй, и царь не то ведь.
С миром сегодня уже никто
Не совладает. Кроме, не к ночи сказать...
А что?
Слуги уже наготове...

* * *

«...это было в недалеком будущем, когда Совесть опять стала мерилом человека. А Разум и Сила — на правах совещательных. То есть опять занимали то самое место, которое ныне занимает Совесть. (Т. е. почти никакое, «совещательное»)».
(Из фантасич. набросков Великого)

* * *

...люди крепко поумнели.
Поумнев — окаменели...
Вроде бы то же происходило и с великанами. Так Святогор стал Святой горой... именно что — Святой. Кроманьонцы же окаменели, задубевши в чувствах, устремлениях и мыслях. В святости, однако, не преуспели. И Святыми горами не становятся...

* * *

Пьяный — бессмертен!..
(А что, если не только по самоощущению?)

* * *

Украина... а почему у — краина. Значит, у края. Но у края чего? У края какого-то странного простора, который почему-то назвался Россия? Или Европа?.. Негордынная, раздолбайская, всеприемлющая, всеотзывная масса людей, вдруг почему-то ставшая великой Империей — Россией. А Украина почему-то не стала.
Надо теперь говорить не «на Украине», а «в Украине». Говорить «на Украине» — обидно. В подсознании читается: «Мы (Россия, то есть) вас имели и иметь будем». Так, Украина изначально себя персонинифировала с женщиной, которую имели и иметь будут, когда захочется. Значит, на женщине лежать не столь обидно, как уже в самой женщине.
Тут какая-то онтологическая неразбериха. Муть попросту. А не лучше ли решить вопрос радикально — вот Россия, непонятных кровей и топонимов страна, а вот — Русь. Цельная, древняя Русь, откуда христианство пошло. И все понятно, все топонимы разъяснить легко. Древняя Русь. Киевская Русь. Все понятно.
Мы — Русь, вы — Россия. Разные страны, и не надо нас путать. Есть ведь русины, но они никакого отношения к России не имеют. Вот и мы, Русь, не будем иметь. Так за чем дело стало? Надо переименовать страну, вот и все дела.
Один маленький вопрос — откуда и как эта «безродная» Россия стала великой державой, Империей? И почему Русь не стала? Вопрос так, для досуга...

* * *

Разлитое, как вода, мироздание. И в нем «плавает» Земля.
А внутри Земли — раскаленная магма. А снаружи — проблемы, проблемы. животные проблемы, человеческие. И все это плывет вместе с Землей по разлитому, как вода, мирозданию...
Так вот отстранишься порой и вспомнишь старое присловье: 
«Кругом вода, а посреди беда».
Сама Земля — беда.
М. б., не это имелось в виду, но порой кажется — и это.
 
* * *
 
...а когда расступятся толпы грузных туч,
Хлынут звезд зеленые потопы,
С башен на груди гранитных круч
Выползают в небо телескопы...

* * *

...сон о Страхе. Страх—с большой буквы. Это была крыса: пушистая, злая. Смутно ощущается ее присутствие на земле, она где-то рядом и — везде. А потом — небо в багровых разводах, и там плывет эта пушистая красавица: загорается, вспыхивает, сгорает.
Остаются лишь глаза: глубокие, зеленоватые, большие, непонятно как размещавшиеся на остром рыльце, которого, вот — нет.
А глаза живут. Живут сами по себе, и уже они — Страх...

* * *

Черный ящик. Эта механика и в человеке скрыта, и от человека. Ящик записывает все тайное (что когда-то станет же явным!). Он фиксирует все разговоры души с людьми, с Богом, с самим собою. В отличие от ящика, скрытого в самолете, этот не подлежит предварительной расшифровке в некоем ведомстве, а прямиком — ТУДА.
Но в глубине-то души каждый ведает, где он вильнул, где был низок или, напротив, благороден...

...по земной резьбе донесся ржавый скрип,
Там выкручивался тяжко свежий гриб,
И натужась, двинув дюжее плечо,
Вышел весь — растелешился горячо,
И, красуясь свежей мощью, белизной,
Ослепил весь помраченный шар земной,
И увидел посрамленные века,
Белобокие раздвинул облака,
Сдвинул Бога!..
И увидел — грибника...

* * *

...а вообще высказать свое тайное самому себе очень трудно. Черный ящичек мотает пленочку, «пишет»... но на поверхность не выдает. Нарушения этого принципа крайне редки, и случаются они, разве что, в творчестве — здесь иногда выдается некая предварительная информация из секретного ящичка. Даже у гениальных творцов она полностью не рассекречивается, но кое-что все же выплывает, выплывает...
Выплывает в нарушение общепринятых правил.
Правил приличия, м. б.?

* * *

«... — Мужеловка!..
— Мыщелка!..
— Пережабинка!..
— Чмо!..
....................................
— А ты почему меня ударил?
— А потому, что ты дура!..»

* * *

Дивные, дивные перебраночки...

23. Псы и рыцари

Перебраночки, перебраночки... Они, можно сказать, разноконфессиональные... или — разнополые.
Мужчина — одной конфессии. Женщина — другой. И пока не осознается всей сущностью человеческой, что нет в самом верховном измерении ни мужчин, ни женщин, а есть только Божья Тварь, так и будут длиться они, эти дивные перебраночки...

* * *

Пай-мальчик... бой-баба...
Папа Пий... мама миа...

* * *

Реформация... а что плохого? Все когда-нибудь реформируется, дело лишь в последствиях. А последствия таковы, что несут в итоге не крест, а — крестик. Ювелирное украшение на грудях. «Крест тяжелый, неудобный, надо его реформировать, подогнать под разумные, современные размеры».
И — уменьшили. И еще уменьшили. И еще...
Вот, ювелирное украшение.

* * *

Легенда, или притча...
Шли два человека в долгий путь по бескрайней степи, и каждый нес тяжелый крест на спине. Один устал и сказал другому: «Крест слишком тяжек, я, пожалуй, подрежу его немного». И подрезал.
Идут дальше. Вдруг перед ними овраг. Странник, который подрезал крест, положил его над оврагом — точно с размер оврага — и пошел по нему...
Почти уже прошел путь, но в самом конце крест корябнул край оврага и соскользнул в пропасть вместе со странником. Другой, не подрезавший креста, прошел весь путь... 
Жестокая притча? А христианство в его глубинах вообще жестоко по человеческим, по земным меркам... во всяком случае, не так уж гуманистично, как это порой проповедуется в сусальных притчах для детей и новообращенных. В христианстве главное — Любовь. А свобода выбора — агромаднейший соблазн. Вот и соблазнились.
И — реформировались...
 
* * *
 
...расхристанные розвальни... боярыня Морозова...
Слепят снега огромные, Россию замело...
И черная, больная, безумная ворона
Сидит, отставив в сторону разбитое крыло...

* * *

Рассказ «Градус крена». О расстройстве вестибулярного аппарата. Общество, охваченное безнадегой и равнодушием, неустойчиво. Насколько возможен градус крена?..

* * *

Судят в основном за инстинкты. То есть за неумение их сдер-живать. То есть за искренний порыв вернуться к е с т е с т в е н н о м у состоянию? Что-то не то...

* * *

Люди стареют потому, что виноваты. Накопят вины, доведут ее до критической массы, получат «насыщенный раствор» и — стареют.

* * *

Мгновенья счастья различимы гораздо позже самого счастья.
И только лишь в общем тоне жизни. Как в музыке — отдельные ноты и фразы не воспринимаются, пока она звучит, но лишь в общей тональности Целого проступает их прелесть, и, как правило, это происходит после...
Отдельные взблески, «музыкальные фразы», которые потом промурлыкиваешь про себя всю оставшуюся жизнь, это тоже мгновения счастья. Пусть даже это «счастье» уже иной, совсем иной энергетической наполненности и окраски. Что же тут поделаешь? Если «то самое» счастье неповторимо, спасибо и за «это», оно тоже чудесно. Это ли не «вечная музыка»? Притом с вариациями воспоминаний... 

* * *
Славянин Слава. Боготворит Слово. Славяне — Словене. Люди Слова. Есть и люди дела, но... дело — это потом, это не важно... живем «не здесь». Живем — в Слове.

* * *

…идеалист, материи
Тихонько помолись —
Пурпурные бактерии
Сияньем налились…

* * *

...догадался, наконец, — поэзия не искусство. Это было где-то,
а теперь вспоминается, реставрируется, оборачивается...

* * *

«...да, меня любят. Таких, как я, всегда любят. Только почему такие, как я, всегда платят за все и за всех? И почему так редко платят таким, как я?..
Платоническая любовь не в счет...»
(Из сетований «доброго» Индюка)

* * *

Весна. Кошки орут за окном. Пьяный крик соседа: «Кто там опять детей мучит?.. »

* * *

Рассказ «Защита Штампа». Штамп — обвиняемый, мелкий клерк. Начало рассказа: «Маразм крепчал...». Красной нитью проходят по тексту штампы, без которых, как выясняется, не обойтись. Как и без мелкого клерка.
Все шито белыми нитками.

* * *

...старый тазик оловянный
Я нашел в земле сырой,
Чистил, драил в лоск над ванной,
Я трудился, как герой,
Ну и что?..
Блеснул он днищем,
Негодящим все равно...
...для чего в земле мы ищем
То, что в ней погребено?..
(Из сетований Великого)

* * *

...обиженный пророк, волхвующий над картой звездного неба и требующий льготной ссуды для постройки обсерватории в Вифлееме...

* * *

У жилых домов духовное содержание снаружи (лепота фасада и пр.). Внутри — бытовое содержание. Ровно наоборот у человека.
А ведь человек, это традиционно — Дом. Та же трехчастная модель: крыша, жилая часть, подпол. Но человек — подвижен. Это главная беда вида, задуманного довольно устойчивым и прочным в самом себе.
Открытое пространство расшатало традицию.
А там и человека. И шатается по земле, и шатается.
С земли ушел, в города подался. Нагромоздил башен каменных, ввинтился туда, совсем плохой стал...

* * *

...семья — атом. Семьями структурируется з д о р о в о е общество.
Но вот хитрость, в атоме есть отрицательно заряженная частица — электрон. То есть «семья не без урода». Так получается. Тем не менее семья содержит и «урода».
Но если в семье не один «электрон», а больше, рушится вся структурная решетка.
Решетка семьи. Затем — общества.
...и куда вы, к черту, порасплодились, электроны? Сколько вас? Хватит уже!..

* * *

...семь рыбаков.
Все — Рыбаков...

* * *

...и горели, как соты, в ночах
Бышни слышущи, многоочиты,
Где, кассетами камня зачитан,
Человек источался и чах...

* * *

Деревья и камни не бегают. Стоят на месте как вкопанные. Точно, вкопанные.
М. б., поэтому они, как говорится, — «Традиционно нравственны»?

* * *

Возлюби врага своего... почему?.. А потому, кроме всего, что враг вычисляет незнаемые тобой грехи, обнаруживает их с другой, темной для тебя стороны, как в тоннеле. «Дает встречный план».

* * *

«Абрам, женись!»
«А зачем?»
«Баба под боком, дети пойдут, внуки...»
«А зачем?»
«Еда будет, уход будет... а под старость и стакан воды будет кому поднести...»
Абрам пораскинул мозгами — женился.
Нарожал детей, внуков, правнуков. в доме гвалт, неразбериха, до умирающего Абрама, по сути, никому нет дела...
Зовет друзей к одру и говорит:
«Вот и старость уже... вот и воды уже не хочется...»
Да что вода!..
Анекдот поневоле вспомнился, когда мучительно умирала матушка, — восемь лет пролежала в параличе, при малейшей перемене погоды выла от боли, каждый суставчик выворачивало. Лекарства уже не помогали, а она все чаще просила меня и моих сестер дать ей яду.
То ли мужества нам не хватило, то ли заповеди крепко засели, но мы, прекрасно понимая, что куда гуманнее безнадежную старушку на девятом десятке лет было бы усыпить, как она просила, не дали яду. Воды — давали, еды — давали, врачей — вызывали, ухаживали, как могли... и втихаря подвывали от сострадания, от безнадеги.
Тогда-то особенно отчетливо и вспоминалась (мне, во всяком случае) заповедь —
«Возлюби врага твоего».
Друг, любящий человек, яду не даст родному человеку. Даже во облегчение безнадежно больного не даст. А враг (если дожил и здравствует), может быть, и даст.
Вот и еще один поворот страшной заповеди...
Не припасла матушка врагов.

* * *

...ужас не в том, что машина станет умнее человека, а в том, что человек станет глупее. Глупее самого себя и машины. И, в итоге, не совладает с программами, которые некогда сам же и создал. Он просто по слабоумию не сможет их теперь распознать — мозги атрофируются. Так, если не тренировать мышцы, они ослабевают. Почему этого не произойдет с мозгами? — те же белковые соединения, в конце концов.
Был эксперимент: американцы отменили в некоторых школах заучивание наизусть таблицы умножения и еще некоторые «рутинные» основы.
«В век калькулятора и компьютера — зачем?!.»
А через годы выяснилось — у тех повзрослевших школьников, подвергнувшихся эксперименту, образовались невосполнимые пробелы, карстовые провалы в памяти и сознании. Нарушился поступательный «улиточный» принцип познания мира — и мозги оказались не готовы, ослаблены. Хорошо, что эксперимент был выборочным, локальным. Иначе б имели такую дебильную Америку — юмористам не снилось...

* * *

А что, если Интернет и прочие компьютерные чудеса подменят всю остальную «рутину» жизни?
А то и получится — машина поневоле станет умнее человека. Точнее, сам человек станет глупее самого себя, прежнего. Окажется, что он уже многое забыл, утратил.
Так и мы, вглядываясь в древние верования и мифы, лишь смутно догадываемся о величии прежних культур и цивилизаций. То есть о величии самих себя, утраченных во времени, ослаблен¬ных техногенными чудесами.
Это — взгляд кроманьонца в неандертальца...

* * *

Зерно ржаное пули. Ни поля. Ни хрена.
Тень корчится на стуле. Бесплотна и больна.
То пулю, споря с чертом, катает по столу,
То реет в споре гордом, то тянется к стволу,
А черт возьми и дерни, и палец в дужку вдень...
И шевельнутся корни. И воплотится тень.

* * *

«Теперь жизнь короткая пошла...» — Как сказано, как сказано! И кем? Не политологом, ни футурологом, ни социологом, а...
А вообще-то путь к этой «короткой» жизни наметился еще где-то в 60—70-х годках ХХ века — в прошлом тысячелетии. Помню я эти импортные чудеса — одноразовые авторучки, зажигалки, которые царственно, на зависть одноклассникам, буквально сверкали в руках сынков и дочек начальников...
Они восхищали поначалу. Это ж надо — ни заправки не требуют, ни ремонта. Отслужили вещички срок — и на свалку. А что? Недорогие, штампованные. Тем более, очень скоро они появились и в нашей стране, в широкой продаже.
А потом и одежка, и кастрюли, и сковородки, требующие лишь небольшой починки, стали просто отправляться в утиль. И как-то совсем уже незаметно пошли исчезать целые ремесла и профессии: лудильщики, ветошники, мелкие ремонтники. Жизнь становилась все более «шикарной», одноразовой и — короткой...
И окончательно «закоротилась» она осознанием — труд недорог и не важен сам по себе. Важен результат. Неуважение к труду — вот, пожалуй, диагноз конца прошлого тысячелетия. Следствие диагноза — запропала к чертям собачьим основательность, добротность жизни. Не говоря уж о добростности самих товаров. Взамен смехотворное резюме: «Деньги отдельно, работа отдельно».
Главное, чтобы коротко и быстро. Все — и результат труда,
и результат любви, и результат жизни. А какой у жизни результат? Результат известный. Но неважно. «Давай сделаем это по-быстрому»...

* * *

Но вот что поразительно, где я услышал столь емкий диагноз времени? Не в университете, не на социологическом форуме, а... на вещевом рынке. Автором его был пожилой кавказец, не очень хорошо говоривший по-русски. Возможно, языковой барьер просто вынуждает к афористичности изложения сути. Да еще и торговый стиль жизни — все надо упаковать и реализовать как можно быстрее...
Я давно его приметил, этого старого кавказца, покупал вещи только у него, знал — товар добротный и недорогой. И неудивительно: продавал он только белорусские вещи, которые завозил в Россию небольшими партиями и быстро здесь реализовал. С молодыми акулами рынка, своими соплеменниками, явно не соперничал. Торговал в одиночку, за большим прибытком не гнался, а на прожиток, видимо, хватало.
Мне нужно было обновить обувь к сезону. Я выбрал у него две пары мокасин и внимательно разглядывал их. На всякий случай спросил — какая пара лучше? Он, естественно, похвалил обе. Уловив недоверчивый взгляд, досадливо махнул рукой:
— А-а, да что придираешься, что выбираешь? Не первый раз берешь, знаешь, гнильем не торгую. На два-три года хватит, потом выбросишь, новые купишь. Теперь жизнь короткая пошла...
Тут я и ахнул молча.
И молча же расплатился...

* * *

Живут себе псы-рыцари, живут...
Рыцари, понятно, вымирают. Псы держатся. Но —
«В наши бестиарии
Лучше без теории...»

* * *

Ницше — на свалку! За «недо».

* * *

...Капелька была готова ко всему, только вот раздеваться при всех у них в племени было не принято. Но теперь она все яснее осознавала — она попала в другую жизнь, в совсем другое племя, и все его женщины, кроме девочек и старух, были уже обнажены догола, и стояли, робкие и смиренные, в сторонке от мужчин, ожидая своей очереди.
«Зубик, миленький, пощади меня хоть ты, больше некому», — молча молилась Капелька, молилась неизвестно кому, потому что ни боги, ни сам Зуб ее, похоже, не слышали. Зря она молилась. Зуб подошел к ней первым и грубо подтолкнул ее к плоской Скале с двумя просверленными дырками для веревок, которыми издревле связывали запястья истязаемых, чтобы вдруг не вырвались и не убежали куда ни попадя от страха и боли.
Впрочем, жен своих здесь, как правило, щадили. Один только Урыл лютовал в последнее время. И один только Зуб догадывался отчего. И понимал, что понапрасну Урыл лютует, что ничем он не обидел ни Урыла, ни жену его, хорошенькаю и добрую Угляду...
Да, Зуб откровенно нравился жене Урыла, и только захоти, только помани ее пальцем, она тут же вместе с детьми перербралась бы в роскошную пещеру Зуба.
Урыл был плохой охотник и очень неудачливый, а потому озлобленный на весь белый свет, особенно на Зуба, а теперь и на жену. И Угляда была несчастлива с ним, но поделать ничего не могла.
Но вот беда, Зуб любил только свою Пикальку, как и она его. И никак не мог ее позабыть. И то сказать, вон сколько нарожала детишек! А всего за какой-то десяток лет...
А теперь еще эта, Чужезеземка. она, уже обнаженная для неизбежного ритуала, втайне молилась теперь только об одном — чтоб нынче Зуб не забил ее до смерти!.. а там... а там — как судьба сложится...
 
* * *

...даже находясь «внизу», прощай людей. Это трудно, но прощай. А когда «сверху» прощаешь, тут полегче. Но все же и это снимает общую гордыню. Сословную в том числе.

* * *

...а вот картинка (кстати, что это было — гордость или же гордыня у хохлушки-вагоновожатой, свысока глянувшей на несчастного водителя жигуленка?) — чудесная картинка! На узкой улице, забитой машинами, едва сквозящими вдоль трамвайных рельсов, замученный чудак-водитель вдруг выскочил из машины и рванулся к табачному киоску. А его битый жигуленок так и остался торчать посреди пробки с открытой дверцей. Причем заднее колесо оказалось прямо на трамвайном рельсе.
Я стоял в переполненном салоне у окошка вожатой, перекидывался от нечего делать шуточками с розовощекой вспотевшей хохлушкой. Она с южным придыханием страстно материла безумного мужика, из-за которого не могла стронуться, не задев драный жигуленок. Салон взмок от духоты, пассажиры злобно роптали, но она лишь трезвонила во все звонки, взывая к мужику.
Тот уже купил курева и бутылку пива, но теперь никак не мог пробиться к жигуленку сквозь железную стену пробки, вдруг сильно уплотнившейся. Метался из стороны в сторону, слыша истеричные звонки и, видимо, понимая, что его ненавидит весь салон.
В бессильном отчаянии махнув рукой, сдернул пробку с бутылки и стал, обливаясь пеной, судорожно глотать из горла на виду у всех пассажиров, прямо на парапете.
Молодая крепенькая хохлушка, мешая русскую речь с украинской, ругалась и пунцовела все пуще. Я, шутя, подсказал ей выход из положения:
— А ты его бортани, бортом сдвинь к чертовой матери!.. Рельсы-то и освободятся...
Тут она смолкла, повернулась ко мне всем пылающим ликом, и я понял — она не на шутку оскорбилась, приняв мои слова за серьезный совет, и вся аж побагровела от гнева:
— Вот еще чего! Стану я свой трамвайчик об этакое говно пачкать!..
В южном выговоре этот гордый рык звучал как «х-х — х-гавно», что несло в себе предельную ненависть и презрение. Очень она любила свой новенький вагончик и высокое место вожатой, на котором восседала с гордостью. Если не с гордыней.
Не то что некоторые, в задрипанных приземистых машинках...

* * *

...трамвайчик пробирается ползком,
Хрипит, захлебывается песком,
Искрит со звоном, на подъемах тужась.
Вожатую мне жалко...
«Мрак и ужас,
Грязь, листопад, путей не уберут...
Просилась на простой, шестой маршрут...
Хотя бы на седьмой... какой там! — Восемь.
Судьба или петля-восьмерка?..»
Просинь
Меж голых крон,
И час восьмой, и осень,
И восемь черных птиц орут, орут...

* * *

...какая уж тут гордыня...

* * *

Есть ум постоянный. Есть ум переменный. Как ток. С постоянным умом живут постоянно хорошо. С переменным умом — периодами. Вспышками. Вдохновеньями.
Как поэты, однако...

* * *

...и все, все живы смертью — смертью травы, скота. друг друга, в конце концов. Единая трофическая цепь. Лекцию бы прочитать на эту тему...
 
* * *

А вот и лекция. — Нашлась в архиве Индюка.
«Блатная музыка»
«...тр-рофическая цепь!..» Какой статут!
Какой раскат професссорского зыка!..
А если проще — все убийцы тут.
Все жрать хотят. Такая вот музыка.
Единая трофическая цепь...
Ягненок травку щиплет в палиасде.
Ягненка волк утаскивает в степь.
А там охотник прячется в засаде.
Идет по кругу смерть в цепи миров.
По кругу ходит стрелка часовая.
...и только жизнь обратно гонит кровь,
Лады блатной музыки надрывая...

* * *

«Хорошего человека надо съесть» — доброе поверье.

* * *

«Какое ты право имеешь кричать на меня, если я за всю нашу
жизнь слова ласкового тебе не сказал?»

* * *

Сильные мира. Разбойники. Преступники. Самые вероломные из двуногих.
Именно этих видят на вершинах.
Мы видим их.
Но видим ли самих себя? Себя, пробившихся из мириад сперматозоидов в мир? Наверняка пришлось расталкивать собратьев, идти по трупам — в мир, на вершину!
Это путь зерна, путь всех-всех-всех...
Так что же такое злодей и сильный мира?
Каждый из нас — Победитель на земле. Значит — злодей, значит — сильный. Но что есть злодейство, кто такой злодей и с чьей точки зрения злодей? Вот точка зрения мира: «Это — вор, грабитель, убийца... Судом доказано». Но это — для мира.
А для Бога?
Бог собирал вокруг себя отверженных, голь мира. Царствие Его не от мира...
И вот — кто верит искренне, тот ничего не боится. И, как правило, ничего не имеет на этой земле. Хотя и Победитель — по сути, а не по определению. То есть убийца тоже, убивший тьмы сперматозоидов для появления на этот свет. Но он ничего здесь не боится... в основном потому, что неимущ.
А вот имеющий все, то есть «аристократ» на сегодняшний день, ворюга несусветный, тот — боится, подрагивает во сне...

* * *

Что, что нам сказать по Втором Пришествии Ему об этом, о злодействе всех без исключения, верующих и неверующих, имущих и неимущих? И будет ли дано какое-то «частное определение» убийцам поневоле, до рождения в этот мир, и тем, кто «накосячил» уже и здесь, наживая свои богатства? Вот главный вопрос мира, а не дурацкие вопросики типа:
Что делать? Кто виноват? Быть или не быть? В чем смысл жизни?..

* * *

24. Водка — напиток тяжелый

Смысл жизни порою предельно отчетлив. Когда хорошо выпьешь. Отчетлив до изумления — да как же я раньше этого не понимал?..
Не меньшее изумление вызывает утреннее воспоминание о том состоянии, в котором отчетливо виделся этот самый смысл. Ты еще помнишь, что с вечера был он, был смысл жизни! И ясно виделся, почти осязался... а наверное, и в самом деле осязался — всем твоим радостным существом! Где он теперь, куда подевался?
...но невозможно же пить бесконечно, быть бесконечно радостным и, главное, — осмысленным в жизни. Спятишь от такой осмысленности...

* * *

...Вечные попадают во Время, как в мухоловку.
А мы-то — Вечные...
Но Время начинает искривлять, корежить нас, то есть самих себя, Вечных. То есть искривлять суть человека, которая и есть глубинное, вечное. Неужели это неизбежно — искривление замысла?.. — Испытание временем.

* * *

Кричало отрочество мне В ночном мерцающем подъезде:
— Я не солгу, — клялось, — я не солгу перед лицом созвездий!..»
Взгляни в разбитое стекло
Созвездий, далей поколенья —
И мыслей сдвиг произвело,
И слов, как видишь, искривленье.
А чем, а чем? Борьбой ума
И совести? Их бой неравный...
А вдруг, а вдруг земля — сама
Жива какою-то неправдой?
А если так, зачем бегу
От всех неправд, от всех предвестий?
...не плачь, поверь мне, я не лгу
Перед лицом т в о и х созвездий.
 
* * *
 
...днем — не страшно. Ночью — вдвоем.

* * *

Космологическое
Точка Большого взрыва — воронка, сквозь которую проходит душа из того в этот мир, а потом и обратно — в тот. Этот мир похож на чистилище (мир испытаний), а точка взрыва — воронка, сквозь которую грешники не проходят по кончине тела. Они остаются здесь, перевоплощаясь (или — по восточным воззрениям — реинкарнируясь) в этих мирах и метагалактиках. Призраки, привидения в замках... И сами мучаются, и нас пугают — здесь, в пределах видимого нами пузыря, раздувшегося в целую вселенную после Взрыва.
Ад — точка наибольшего накала и давления здешних силовых полей. Самое узкое место, горловина воронки, заузь в песочных часах. Она посредине, меж тем и этим мирами.
Рай — за точкой Большого взрыва, за пределами видимого мира, общемирового Пузыря. Задача — пронырнуть сквозь «воронку» (а не евангельское ли игольное ушко?), прорвать «пузырь» и оказаться там... если пропустят. Туда, сюда, обратно...
Вот и вся «космология».

* * *

...пышной радугой, негой пшеничной степи
Он ступает так мягко на ласковый ток,
А загривок затронь — искр и молний снопы!..
Электрический кот.
Он ныряет в неон, он лудит провода,
Он купает в луне золотые усы.
Зелен глаз его. Место свободно? О, да!
Кот сияет в такси.
Он в корзинке везет электрический грог
Балеринке ночной, у нее в позвонках
Переменный играет испуг и зверек
В постоянных гуляет зрачках.
И юля, и пылая, с порога она
Запоет: «Так-так-так, мой божественный кат,
Отвратительный кот, черномор, сатана,
Вырубайся скорей, энергичный мой гад,
Дуремар черномордый!.. Скорее ныряй,
Я балдею, мур-мур, ненавижу, скорей,
Я тащусь, электрический кот!..»

* * *

«Угол падения равен углу отражения»... Ой ли!
Усомнившись однажды, вдруг видишь мельчайшие зазоры, шероховатости этого «неидеального» мира. Так, значит, — не равен? Не абсолютно равен?..
А как с этим делом в идеальном мире? И как его, этот идеальный мир, именно там представить? Ведь ты представляешь его лишь отсюда, из неидеального мира, и, значит, зазоры и шероховатости неизбежны — неизбежны даже для мысли, даже для представления об идеальном — отсюда, из неидеального.
«Тот», идеальный мир, выходит, также неидеален, ибо представление о нем исходит из этого мира. И никто не знает с идеальной точностью — что там? Туда надо попасть, чтобы судить об этом с достоверностью.
А то — слова, слова, слова...
Вот тебе и «угол падения равен...». Ни хрена не равен!

* * *

...а давно пора бы набраться отваги и признаться самим себе: черты вырожденчества, проступившие в русском народе в ХХ веке, и проступающие еще страшнее в XXI, возникли не вдруг и совсем не извне, а именно что из глубины русской Истории. Со времен выбора и принятия Христианства на Руси.
Хотя пресловутое «Руси есть веселие пити, не может без того быти», скорее всего, просто приписано святому Владимиру, хотя это не более чем лихая легенда, в таком речении кроется страшное. Да ведь и сама легенда на пустом месте не возникает, русский Хмель вьется издалека, изглубока...
Но почему же не было вырожденчества на протяжении многих веков и только последнее столетие отчетливо выпучило его?

* * *

...переламывая плечики
Электрическим канканом,
Минеральные кузнечики
Пляшут над стаканом...

* * *

Испокон веков шатались по бескрайним просторам пьянчужки, воришки, ярыжки. и были всегда осуждаемы, презираемы даже. Ибо находились в очень явном меньшинстве по отношению к здоровому и в целом довольно трезвому большинству народа. К ним относились, словно к больным, несчастным людям... или неразумным дитятям.
А попробуй теперь осуди пьяницу! Тысяча оправданий в ответ. Тут тебе и глупые правители, и подпольные отравители, и хитрованы, подло споившие народ, дабы легче им управлять... и во всем этом своя доля правды, безусловно, есть. Именно — доля.
Но почему только последние сто лет?

* * *

Пора признаться: беда эта наша, национальная в основном. По высочайшему (царскому) заказу величайший ученый Менделеев в муках создал национальный напиток — водку ровно в сорок градусов. Это оптимальный режим, решил ученый. И, наверное, был прав по-своему, по-научному. Таков был заказ.
Богатырь Менделеев едва не помер, выводя нужную формулу напитка, — он все испытывал на себе и все никак не мог найти точного градуса. Другой ученый, пожиже, точно помер бы: это сколько же литров спирта нужно было выхлестать, чтобы однажды увидеть вещий сон!..
Да, и знаменитую периодическую таблицу он увидел во сне, но — гораздо позже. А тут ему приснились два одинаковых сосуда на весах, но один из них явно перевешивал...
И его осенило, и он проснулся!
И взвесил он литр спирта и литр воды. И понял такое очевидное ныне: вода тяжелее спирта, и пропорцию водки надо искать не по количеству жидкости, а по весу...

* * *

Вообще-то древнерусские пьяницы пили слабенькие напитки: пивцо, бражку, медовушку. Русские гусары винцо хлестали малыми рюмочками, градусу там было поменее двадцати...
А водка — напиток тяжелый.
Народ держался, как мог, покуда государство держало водку в своих руках, пока соблюдались ГОСТы. Отдали стратегический товар в частные руки — и запалили народ.
Мусульмане тут оказались в огромном преимуществе перед христианами: не было у них волшебной формулы, изреченной якобы в изначалье: «Руси есть веселие...»
Но если еще, поглубже...
У мусульман и пресотворения воды в вино не было. а потом, на Божественной литургии, вина в Кровь...
Везде, везде в изначалии — вино. И — вина наша...
Вот тебе и демография. Вот и веселие Руси.
...а Хмель — он издавна вьется, издалече. Вот только запалили его. И Хмель, и народ вместе с ним запалили... а ведь недавно запалили, совсем недавно.

* * *

...жрал бренди, дрался в тамбуре, продул
Мослы насквозь. осенний свист в колене.
Поля, поля... протер стекло — в долине
На бугорке стоял домашний стул.
Изрядно, я подумал. И хотел
Сойти.
Но передумал —
Надо ехать.
...а кроме — все мы свиньи!..
И завыл
Чугун тоскливый в поле... за державу
Обидно. Но впендюрил хорошо.
Что хорошо, то хорошо. В сопельник.
И в ухо. И еще, на посошок...
И встать помог...
Ну вот, опять завыл,
Опять тоскует, сволочь...
Ехать надо!

* * *

...и Капелька сама, не дожидаясь верховного приказа, отчаянно сбросила расписные одежды. А женщины пемени только ахнули и прикрыли рты руками, когда она, такая непривычно худенькая и белая, всеми дико торчащими грудями бесстрашно легла на Белую Скалу.
Скала была забрызгана бурыми пятнами, оставшимися от вековечных наказаний женщин, только дожди их поразмыли, плита порыжела от старых дождей, смешанных с кровью...
Капелька сама просунула руки в две плотные петли, закрепленные в просверленном камне. Ритуальному жрецу оставалось только плотно затянуть ими тонкие, невиданные в их племени запястья беглянки.
— Сколько ударов? — спросил Зуб, обращаясь к Родоначальнику. — Она впервые, и она — Другая, ты видишь?..
Племя молчало.
— Двадцать, — поразмыслив, молвил тот.
— Почему двадцать? — взвился Урыл. — Нашим бабам по сорок, а этой приблудной всего лишь двадцать? Сто для начала! И бить буду я, сам, своим ремнем... а если не помрет под ремешочком — Урыл победно помахал в воздухе своим знаменитым ремниищем — то, может, и примем в свое плем..я... а то так-то. что так, запросто?
— Замолкни, Урыл! — жестом и коротким словом остановил его Родоначальник. И тот послушно присел на траву, дожидаясь очереди высечь свою дорогушу...
Несчастный Урыл хорошо понимал разницу между собой и Зубом. Во-первых, Зуб забил на днях долгожданного мамонта, и сегодня вечером будет Пир, а основную добычу Зуба женщины закоптят на зиму. А главное, Урыл все больше с годами осознавал — он в племени почти никто. И мог измываться только над своей несчастной, ни в чем не повинной Углядой.
— А ты, Урыл, видать, на чужую бабу позарился? — насмешливо спросил Родоначальник. Урыл молчал. Но видно было, отыграется сегодня на женушке. День нынче такой...
Но Родоначальник не сказал еще свое последнее слово. И тут смутно стало Зубу. Изнутри мутило и подташнивало, будто это ему, а не пустомясой бабе предстояли теперь побои. Хотя такая ли она пустомясая?..
Зуб во всем любил ясность и теперь тревожился, ожидая решения.
— Нет, — твердо сказал Родначальник. — Только двадцать ударов. И то не в в полную силу... завтра идем к Великанам. Всем племенем. И она с нами пойдет. Я так решил. Пусть они скажут свое последнее слово о Пришелице. Пусть они решат ее судьбу. Но сегодня, на первый раз, надо ее пощадить. И еще — сегодня же, после Наказания, всех нас ждет еще огненный Праздник Добычи...
Тут все племя радостно загудело и зашлепало ладонями по изголодавшимся, начинавшим уже втягиваться животам. Родоначальник кивнул:
— Ну что, Зуб, тебе начинать. Давай.
И Зуб поднял нежно перекрученную из сушеной конопли, совсем нестрашную плеть. Он знал, что им предстоит завтра тяжелый поход через снежные холмы к Великанам и всем понадобятся силы. Особенно ей, такой непривычной.
Но Капелька, лежа на Скале, молчала, и он нанес первый удар. Она даже не застонала. И Зуб ударил сильнее. Кровь проступила из-под плети краснеющим рубчиком. Капелька, прикусив от резкой боли губы, молчала. Она по-прежнему твердо верила ночному обещанию не казнить ее сильно. И еще понимала — нельзя сейчас Зубу показывать, что он жалеет незнакомку и бьет ее как бы понарошку. Несколько раз ему все же придется приложить силу, выказывая свирепость...
Зуб ударил еще сильнее, и кровь — светло-красная, совсем не такая, как у их темных женщин, — брызнула из-под нежной лопатки и окропила алой узорчатой струйкой Белую Скалу.
«Ты гляди-ко, — про себя изумился Зуб, — и кровь у них другая! Нет, сильно бить нельзя. Завтра — Путь». И он стал бить так, как и задумал вначале — едва касаясь нежной плеточкой ее белой кожи. Закончил, остегнул ремни с запястий и отвел к женщинам. «Смажут, заодно и ознакомятся, — рассудил Зуб». И оказался прав. Немногословные, они уже успели поведать Капельке кое-что важное из обычаев их племени, из их старинных навыков, что было совсем не лишним. Научили не сопротивляться, не напрягаться — так легче переносятся удары плетей. Это помогло Капельке на Белой Скале, и она была благодарна новым товаркам, которые теперь смазывали ее худенькую, еще подрагивавшую спинку, смешно — «не-по нашему» — проступившую хрупкими, почти что детскими позвонками.
Тем временем другие женщины покорно, поочередно ложились на Скалу, под плетья мужей. Некоторые, видимо, провинившиеся в чем-то, слегка повизгивали. Но не очень сильно.
Настоящий бунт возник лишь однажды, когда Урыл взялся пороть свою женушку. Бил он угрюмо, внахлест, с оттяжкой, явно поглядывая в сторону Зуба. Всем все стало ясно: Урыл мстил Зубу, отыгрываясь на невинной жене. И на тридцатом ударе сам Родоначальник повелительным жестом остановил Урыла. Подбежавшие женщины развязали Угляду, окровавленную и почти полумертвую от страшных побоев.
День Наказания был окончен. И теперь, ближе к вечеру, женщины принялись радостно хлопотать, готовясь к Пиру, обещанному Родоначальником...

* * *

...все погибоша, одни Обры остались. Выдь на Волгу, послушай великую выть — чья она, эта выть? Кто там воет? Кто сам себя отвывает?
Не воют одни только обры. А кругом они одни и мелькают —
обры... обры... образины... псы, сожравшие рыцарей...

* * *

Чистый юноша. Помолился на ночь Богу и не смог быть с женщиной.
А зачем?

* * *

Любил повторять Великий Индюк: «А нечего было Россию по горизонтали растаскивать, по морям-окиянам. Путь России — в небо, вверх, по вертикали. Это все Петр окна в Европу рубил, моря завоевывал. А Гагарин — в небо. Прямиком. Там наша сила».
Эх, забыл несчастный Великий, что русская философия начиналась не с кабинетных ученых, а с путешественников и старцев-отшельников. Старцы внутри себя выработали такую мощь, такую силу, что неведомо как передалась она простым русским людям. И вот, первые парни на селе — Дежневы, Хабаровы, Лаптевы (и это только знаемые, знаемые, а сколько незнаемых погибло в торосах?!) пошли, все бросив — и лучших девок на селе, и лучшие дома на побережье, пошли на край света и — за край света! Вот эта русская жирность, жадность несусветная, метафизическая, подпитанная горячими молитвами, и создала невиданную в мире вертикаль — огромное русское пространство. Зачем? Да кто ж ведает! Иностранцы изумлялись — нет, в этой стране нельзя жить, там только белый медведь жилец. А людям жить никак нельзя. Нельзя? Газ, нефть, никель, много-много чего отсюда получать можно? Очень даже можно. И очень даже охотно. Такие вот дела...
 
* * *

Но пространство это русское, расширясь до предела, стало вдруг — как бы само собой — сублимироваться в себе, великая горизонталь стала невероятным образом «выпихивать» из себя... что? А ее самую — вертикаль! Уже поработали над горизонталью и Афанасий Никитин, и Ермак, и поморы, и цари русские (из неглупых, разумеется), и вот — «количество горизонтали» перешло в «качество вертикали». И безумец Циолковский (не без помощи еще большего безумца Николая Федорова) — первый не где-нибудь, а в России! И Спутник первый — в России (не самой развитой, надобно вспомнить, стране),
и Гагарин — первый в России... философия, однако...

* * *

...и вновь
Открытая платформа
Оформлена листом внакат,
И видно, как метро развозит кровь
По руслам венозным,
Осенний поздний хрип разносит
По веткам усталым,
Кряхтя слегка
Суставами, поскрипывают
Составы...»

* * *

«...а я себя сам
Катаю по небесам...»
(Из гордынок Великого)

* * *

Китай — единственная цивилизация на земле, которая позиционировала себя четко по-земному: Поднебесная империя. Остальные — занебесные. Христиане и мусульмане чают рая небесного, земля, по их верованиям, лишь временное место для испытания.
Даже у евреев и буддистов есть свой, трудноопределяемый Бог. Значит, и они направлены в небо, по вертикали. И только Китай — по горизонтали. Единственная великая цивилизация, где нет Бога в нашем понимании, где сам Мир и есть Бог, где вместо религиозного — этическое учение. Конфуцианство.
Китай говорит всему остальному миру: «Вы занебесные, вот и отчаливайте в свои небеса. Мы даже воевать с вами не хотим и не будем, биомассой зальем, если понадобится. Если нужно, экономически задавим. Но планета Земля — наша.
Мы — Поднебесная империя!»

* * *

А традицию-то имперскую Китай перенял у России. И взял на вооружение.
В отличие от классических империй, ставивших метрополию не только в центре, но и возвышавших ее на недосягаемую для колоний высоту, российская империя всех уравнивала. И не завоевывала территории, а действовала взаимовыгодно — обеспечивала военной силой, товарами. А главное — людьми. Переселенцами. Рабочими руками.
Так Средняя Азия как бы сама собой стала наполовину русской. Россия приносила новые навыки, новые товары — в обмен на местные. И в итоге гармонично встраивалась в нерусский уклад. Огромные полупустые территории были довольно быстро освоены, распаханы, заселены.
Китай очень внимательно всматривался в многовековой опыт России. Когда империю развалили и Россия ослабла, Китай понял — пора моделировать ситуацию. Тем более что великий северный сосед явно оскудел товарами и людскими ресурсами.
Карты в руки!
Не надо воевать, надо только заселить пустынные территории своими людьми, которых переизбыток. Так, на глазах, Россия невольно повторяет судьбу Средней Азии прошлых веков, легко пустивших на свои территории русское население. Китай перенял традиции и моделирует их теперь по-своему — на просторах бывшей великой Империи. Эксперимент? Такими экспериментами кишмя кишит мировая история. Дышит ими...

* * *

Ну что тут возразить? Разве что утешительное «Бог не фраер».

* * *

...да, по слову Есенина: «Душа грустит о небесах, она нездешних нив жилица...», да, по слову Лермонтова: «И песен небес заменить не могли ей скучные песни земли...». Все говорит за то, что путь наш — с земли в небо. Все чаянья наши — Туда.
И все же, все же — Пути Господни неисповедимы...

* * *

Чаянья чаяньями, а жить приходится в мире неидеальном, плотском.
Где надобно есть-пить, дышать плотным, вкусным воздухом. А есть ли он в том, чаемом мире? Наверное, для эфирных существ
хватит и разреженного воздуха. А вот для плотского человека, который рвется туда, хватит ли дыханья? В железной ракете много воздуха не увезешь...

* * *

...железная стезя,
Небесная Россия...
Жить будущим нельзя.
Дышать невыносимо

* * *

Живем — будущим. Дышим — настоящим. Прошлым дышать тяжелее: пыль в ноздри забивается, щекочет... даже «святая» архивная. Даже книжная пыль...

* * *

Не ври, кроманьонец! Это телу тяжело в грядущем. Точнее, непонятно, как там ему. А вот душа — грустит...

* * *

...Христос шел к вегетарианцам, и те Его поняли, приняли сердцем, чревом, всем существом, всей душою...
Приняли и возлюбили. Но их мало, а хищников много. Хищники-то и отвергли. И распяли. По уголовной статье.

* * *

...в канонических Евангелиях ни слова о молоке, о кормлении
грудью Младенца. Случайно ли?

* * *

...там было все окрест
Ранимо и светло,
И даже птичье нас
Царапало крыло...

* * *

Умирая, человек попадает снова к своим прародичам и родите¬лям. И там снова становится маленьким. Его встречают, как мла¬денца после родов, начинают растить и воспитывать снова, балуя и журя, лепеча и научая новым знакам и знаниям...
И он снова растет.

* * *

25. Стой, кто там!..

...и он снова растет. Интерес к истории...
Интерес не к самой даже истории, но к ее корневым, нервным точкам. Словно там, в этих точках, можно вспомнить и осознать себя, и вернуться туда, и что-то исправить...
Наверное, можно. Во всяком случае, попытаться можно.
Но для этого надо определиться, а что, кроме великих войн, мятежей и революций, следует считать такими точками в русской истории? Главных, кажется, три, и все они уходят в глубокую древность.

* * *

Первая точка — Раскол. К нему все чаще подбираются в последнее время, уже и в масскультуре, но пока упираются лишь в обрядовые разногласия — хождение посолонь или наоборот, двуперстие или «щепотничество», поклоны поясные или земные...
Ну и в неточности перевода, конечно, упираются. Дальше копать опасно.
Житейская и державная суть Раскола проще, страшнее. Это суть доминирования. Церкви, Государства, геополитики. Византийские книги сыграли тут лишь роль детонатора. С обрядами вопрос бы уладили, не только в них было дело. Впрочем, об этом уже говорилось в главе «Еще раз про Муму».

* * *

Вторая точка чуть глубже в историю — принятие христианства на Руси. До этой точки также небезопасно притронуться, может всплыть много «нетолерантного». Церковь только пытается восстановиться, стоит ли раны бередить? Но неизбежно всплывет и этот вопрос, если все же захотим разобраться в себе.
И первым здесь будет вопрос о дохристианской культуре Руси. Что мы о ней вообще знаем? И главное — откуда эти знания или то, что от них осталось? Поскольку языческая культура выжигалась под корень, откуда у нас знания, хотя бы и отрывочные, о древних славянских божествах, обрядах, заклинаниях?..
Думается, большая часть народа будет не очень приятно удивлена фактом, что это известно в основном из церковной критики язычества. Все заговоры, заклинания, описания «поганьских» ритуалов — все это оттуда, из письменного поношения попами «поганского» образа жизни предков. Только оттуда, остальное уничтожено. Поедание новой религией старой веры — это что-то из разряда кан¬нибализма, пусть даже «культурного» каннибализма, с дурной периодичностью повторяющегося во всей мировой истории. В русской истории не осталось почти ничего от языческой культуры. В Европе остались храмы, легенды, пантеоны божеств. А у нас — критика.
Но даже из этой критики можно восстановить, как по разрозненным костям мамонта, величие древнего славянского мира и ужаснуться, и восхититься...

* * *

Третья точка — самая темная и, пожалуй, самая главная. Именно тут стоит искать глубинные причины долгого угасания общенародного духа и смысла. 
Это — тектонический раскол между простолюдинами и повелителями. В какой-то момент истории они словно перестают понимать друг друга, живут разнонаправленными интересами и понятиями, сама русская речь разительно отличается у «важных» и «неважных» людей.
Начало этому расколу, разделению на «Белую» и «Черную» кость, было положено еще до принятия христианства, во времена формирования дружинно-княжеских культов.
До этой трагедии толком еще никто не добирался. А ведь именно там основная причина нестроения единого народа... да и впрямь ли он един, этот народ?
 
* * * 

...там прячут в роскоши фасадов
Свои хорошие мечты,
И вдоль пригожих палисадов
Гуляют важные коты...

* * *

Две главные составляющих силы в Русском мире — «Белая кость» и «Черная кость». Вот самый разрыв в духовном теле народа. Рана эта кровоточит уже не первое тысячелетие.
Но вот что странно — чистых душою больше всего именно в «Черной кости». И это самая многочисленная часть народа. Возможно, только потому еще и сохраняется некоторое равновесие в обществе.
Дряни, конечно, и там накопилось, в «Черной кости», но даже и они, низкие, «земляные», ближе к назначению своему начальному: отработать грех на земле. «Белая кость» почти утратила надежду.
Подлостей, денег у нее многовато.

* * *

...там, где лаптем щи хлебают,
Лыком шиты, на воде
Пишут вилами, лабают
Гулкой ложкой по балде...

* * *

...сон о смысле жизни. Снилось: огромная серая скала, уходящая в море, омываемая морем. И — оказывается — она медленно движется! Она даже иногда выступает из воды, но мы этого не видим, ибо она, скала, живет в своем — настоящем — времени и ритме, а мы — в ускоренном, суетливом.
Мимо нас вращаются со свистом планеты, спутники, у нас другое время, и мы маленькие, как амфибии, плещемся в мутных волнах. И потому не видим жизни, Скалы. А она-то (по сну) и есть — Смысл Жизни. Так отчетливо это звучало...

* * *

У русских был девиз: «Искусство для искусства». У японцев: «Красота для красоты». Вроде бы то же самое... ан нет!
Разница культур налицо.

* * *

Недостаток знаков препинания в русском языке. Я это хорошо ощущаю.
Где, к примеру, Восхитительный знак? Я бы такой предложил. Только поставил бы «лодочку-пирогу» под вертикальной черточкой вместо точки. Краями вверх.
А Удручающий знак? Здесь края у «лодочки» — вниз. А Усомнительный знак? Под вертикальной черточкой должна быть не прямая, но волнистая черта. Что все это даст? Эмоциональное разнообразие текста.
Компьютерное поколение это хорошо понимает, обогащая виртуальное общение «нетрадиционными» значками, смайликами всякими...

* * *

Теперь в моде не кошечки и не кошки даже, а — крысы. Умные. Жесткие. Хищные. Бизнес-леди. Женщины-вамп. Да, но как я крысу в постель положу? Как поглажу-приласкаю?
Что она мне промурлычет, что на ночь споет?..

* * *

Закроем дверь. Задернем шторку.
Люблю тебя, как мышка норку.
Пахучий пах... лобок... подмышка...
Скребусь в тебе, как в норке мышка.

* * *

...сон о Красоте. Красота — невыразимая какая-то, она возникает из уродства, из кривой чьей-то шеи, из кошмарного черепа... возникает в движении к чему-то. И в некий момент становится неописуемо прекрасной, до вздрога во сне. А потом — опять метаморфозы...

* * *

«...мы, недобитки прошлого, пережитки советские, хотим сказать вам, рыкунам безыдейности и бесперспективности...»

* * *

...нет, все-таки солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот! Вот единственная Правда для Человека на Земле. Остальное — разврат, прогресс и мутация. А в итоге — исчезновение с Матушки-Земли. 
Ну вот, посмотри, вот луна — она маленькая, много меньше Земли. Солнце на вид чуть больше Луны, но тоже маленькое, руками обхватить можно. А звезды и вовсе махонькие. Это же так понятно и очевидно!
Менее очевидно другое, а именно то, что лишь в этом разрезе, в этих параметрах зрения и бытия Человек способен искупить грех. «Грех» в переводе с греческого — ошибка. Зачем ошибаться еще и еше, век за веком уничижая себя?
Человек был сослан на Землю, чтобы в трудах, в поте лица своего искупить грех. Всего-то в полуметре гумусного слоя Земли его надежда и Спасение.
А если принять совсем неочевидное, но очень научное зрение, то мы все, со всей своею Землей вместе, оказываемся всего лишь крохами во Вселенной, а не сердцем ее.
Если мы не сердце, то незачем и спасаться, хлопотать о душе и проч. Все, таким образом, теряет смысл, тогда мы — всего лишь нечто, вырванное из сакрального круга. Значит, сама теория гелиоцентричности — это соблазн, искушение нам. Ошибка.
А по правде и совести, по вышнему Промыслу мы лишь здесь, в этих узких рамках (да, в рамках несвободы, геоцентричности), способны спастись. И недаром ведь сказано: «Вольному — воля, спасенному — рай».
 
* * *

...на пиру плясали голыми все — и мужчины, и женщины, и подростки. В племени Капельки такое было не принято, и она, испуганная и смущенная, пряталась в кустах. Хотя она вела себя мужественно и достойно на Дне Наказания, все это казалось ей какой-то неслыханной дикостью.
Пряталась она еще и от стыда, и от боли. Хотя Зуб порол несильно. Но совсем не показать мужского права на примерное наказание женщины — Капелька это понимала и потому не злилась — он не мог. Хотя и был вторым человеком в племени. А вскоре, судя по всему, должен стать первым. Родоначальник уже все же староват.
Но так завещали древние — женщина должна ощутить боль и пролить, пусть и немного, своей крови за одно только то, что родилась женщиной! Да уж, такого в ее племени не водилось...
Зуб ее понял и принес прямо в кусты дымящийся, лучший кусок мяса — на правах главного добытчика. Капелька благодарно приняла этот кусок, но попросилась домой, в пещеру. Зуб возмутился:
— Но это же Праздник! А кроме всего, ты еще должна сплясать для всех наших свой родовой танец, от тебя его ждут. Ведь должны наши люди знать хоть что-то о ваших обычаях! А ну, вставай!..
И он вытолкнул ее из кустов прямо в середину круга, обнесенного пылающими кострами. Тут же загремели барабанщики, и Капелька начала кружиться среди огнищ. Но племя возмущенно загудело:
— Верх, верх срывай! И низ! Наши пляшут так.
Но Капелька ответила с тихим достоинством:
— Вы ведь хотели узнать, как пляшут у нас, а не у вас? Ну так и смотрите.
И племя смолкло. Капелька заструилась в танце. Ее необычно узкое тело именно что струилось, и она не выкидывала ноги, не издавала ликующих воплей, как ее новые соплеменники.
А те в ответ разочарованно молчали. «И это все?» — словно бы говорили их потухшие глаза, устремленные на Родоначальника. Но Родоначальник не прикрикнул на Капельку, только махнул устало рукой и сказал:
— На сегодня все. Завтра поход к Великанам... Забыли? Это три перехода. Пойдут все — и женщины, и дети...
— Зачем детей мучать? — заныли было женщины.
Но Родоначальник перебил:
— Хотите, чтобы их Змей унес?
— Нет, нет. Не хотим, — в один голос закричали женщины. А Сам продолжил:
— Кроме того, неужели вы забыли, что именно детей в первую очередь слушают Великаны? Наше слово — второе. А детей они не столько слушают, сколько — слышат. А вот чем и что именно слышат — неизвестно никому.
Не пойдет с нами одна только Угляда, жена Урыла. Она и так полумертвая лежит. Пусть приходит в себя, а то, глядишь, и не дойдет с нами. А ты, Урыл, свое еще получишь. Потом. Нельзя так увечить женщину...
А теперь — всем спать. Я сказал!..

* * *

Младенец, получив первый подарок от родителей, осознает: вот, родители — это существа, которые ТВОИ, от которых можно требовать — и, при известной настойчивости и удаче, получить требуемое!..
Ну и так далее.

* * *

Пришел, подлец, с издевками
И с бабками, и с девками,
Пришел, подлец, и кается,
И все ему икается...

* * *

...пес Цербер охранял вход в подземное царство. Интернетовские «собаки» охраняют вход в царство виртуальное. И, как на печке, едут «емели» во все стороны света, куда захотят, и никакие «собаки» не гавкают...

* * *

Измененное сознание (или остраненное) — признак неандертальца. 
Это родовой, а не психофизиологический признак.

* * *

...десткие жестокие игры. Они все жестоки — и жмурки, и прятки, и кондалы... Древние жестокие игры. Их подоснова — дегенерировавшие заклинания и ритуалы, бывшие когда-то верованиями взрослых. Со временем отошли к детям. Там всюду речь о здешнем и загробном мирах, это не всегда ясно прочитывается, но сама жестокость и непререкаемость законов тех игр говорит за себя.
Там (в старых действах) ломают и поворачивают внутрь глазницы, дабы увидеть прямоглядевшему иной, оборотный мир. Там гадают на печени, там ребра открывают, как люк. Там человек ничего особенного не стоит, как не стоит почти ничего медицинский подопытный, вынутый откуда-то из мертвецкой...
Эти игры магические, и потому, наверно, они так жестоки. Тут речь о пересотворении человека, то есть, в некотором роде, о хирургической операции, а не просто детской забаве. Это — зерна, разворачивающиеся в земле, это — пружины, которые распрямляются во всю последующую жизнь человека на земле. Они раскручиваются во всю свою скрытую мощь, а потом бьют — бьют беспощадно, нередко в спину уходящему...
Каждый помнит те детские подлости в играх: чуть дал слабину, попросил пощады, попытался выйти из игры — тебе в спину полетят камни... хорошо еще, если небольшие.
 
* * *
 
...в нежной прозрачной виноградине сидят черные зерна.
А потом из прозрачной осенней кроны вьлетают гроздья ворон.
Ну кого тут судить? Размышляя и вглядываясь упорно,
Я размыслил, потом разглядел хорошо подслащенный
                                                                          изъян и урон. —
А не больно ли жаляща здесь (точно соты в огне)
Вся хваленая сласть, обольстительность мира?
А не шибко ли сыт и медов независимый высвист пустот,
Чтоб не ахнуть — а мы тут при чем?
Может быть, мы отозваны с пира,
(«Стой, кто там?..») и затеяна с нами игра («Руки вверх!..»),
Чтоб отвлечь нас, дурных... («Кто идет?..»)
Кто идет, тот идет.
Я не знаю, не знаю... я только смотрю в сердцевину,
В огнеплод — сквозь завой жуковинок зернистых, чернеющих
                                                                                 на серебре,
В полунаклоны причин, виновато свивающихся, скрадывающихся
                                                                                  в пружину,
И удары их в спину — вразброс — как щебенкой в подлючей игре...

* * *

Слепыми рождаются те, кому перед смертью не закрыли глаза.
Вот, запорошило до слепоты...

* * *

...а живем-то не по Христу, а по Дарвину. В большинстве. Глянуть только — «наверх» всплывают самые подлые, вероломные — «Белая пена». Она всегда наверху. А «Черная кость» идет на дно. То есть ко дну идут как раз те, кто пытается жить не по Дарвину, а по совести.
Но жизнь вынуждает, тянет вниз (дети, быт, работа), а лгать и воровать не могут. По природе своей не могут. Эта природа не подлая. Межвидовая борьба не силах вынудить их пойти на подлость.
Но есть и подлая природа. — Каста «благородных» оттуда пошла. Кто подлее, тот порабощал истинно Божьих людей, в поте лица искупающих грех человеческий: пахарей, рыбарей. Аристократия со всеми ее князьями и графьями, таким образом, попросту мироеды. Глобальные хитрованы и обманщики.
А начиналось очень просто. Вот хитрый сосед попросил у бесхитростного позволения поставить улей на его делянке. Временно. Бесхитростный покачал головой в знак согласия — а чего не позволить? Временно же! Но временное оказалось вечным. Потому что на вырученные деньги хитрый сосед отхапал половину делянки. А потом завел батраков — из таких же вот простофиль. А потом построил замок с охраной и войском. Стал князем. А потом загнал в крепость самых простодушных, Божьих людей, стал пороть их на конюшне, заставлять воевать с соседним князем — таким же подлецом. Аристократия же!.. Ну и пошло-поехало...
Все, все вверх ногами стоит, и разобраться в этом миростоянии до сих пор не можем. Потому и живем по Дарвину.
А не по Христу.

* * *

Баба — берет кого побогаче. Вопрос о совести не стоит. Она, по природе своей кроманьенской, с грехом общий язык легко-легко находит. И не спрашивает, откуда деньги, даже если и догадывается, «откуда».

* * *

У Толстого есть эпизод о бабе, схоронившей ненужное дите в подполе с картошкой. И муж знал об этом. И мучился.
— А вдруг дознаются и придут, что мы им скажем? А вдруг спросят: «Нуте-ка, что там у вас в погребе, под картошечкой лежит?..»
Баба ему отвечает:
— А что у нас там лежит? Картошечка там лежит...

* * *

...а, пожалуй что, червь более чтим, нежели собака. Честь обгладывать человека в большинстве случаев даровали именно ему, червю.
Жалко собаку...
 
* * *

Мечтательный школьник, рассеянно глядевший в окно, считавший облака и ворон, едва перебивавшийся из класса в класс, с двоечки на троечку, пишет всю жизнь стихи. Высокие и глубокие, т. е. ненужные почти никому. А отличник взял да и записал детективчики, дамские романчики — «нужные большинству», доходные.
И тут, гад, перестроился, на «отлично» вывернулся...
Вот те и вся перестройка.

* * *

Добрых — больше...

* * *

...и опять, и опять: знающий не говорит, говорящий не знает.

* * *

История происхождения богатств и родов. Самый высокий, «аристократический» род — самый подлый изначально. И в итоге не высокий, а самый низкий по сути.
«За каждым состоянием стоит преступление» — максима эта никем не опровергнута. А низкий, «подлый», земляной — пахарь («червь») — самый высокий. Ибо — по Завету свыше. Полметра гумуса — вот его смысл и спасение. Он и отрабатывает грех. Тот, изначальный грех, за который все люди, все роды и сословия человеческие были сосланы на землю. Сосланы все, а грех отрабатывает один. — «Червь». Земледелец. Главный Человек Земли.

* * *

...деньги липнут к подлецам,
Маловерам и льстецам,
Все дворянство — наголо —
Против пахаря фуфло,
Вся аристократия
Работяге до... цевья.

* * *

Ребенок... человек, запуганный всеми страхами мира.

* * *

— А моя мама, говорит, купила себе такую машинку, что и папы не надо...
— А моя мама говорит, что папа ей купит такую машинку, что и любовника не надо...
(Дети в песочнице. О вибромассажерах)

* * *

Сатана подговорил Змея, тот — Еву, та — Адама. И — ослушались. Теперь жалуются: «Нас Бог на земле оставил...» Хотели свободы? Пожалуйста. Остается наблюдать — кто «из мути безотцовщины» выплывет, кто вернется к Отцу...
...а вообще, если тупо задуматься — откуда Змей в Раю, если это — Рай? Если это Небесный Рай, а не земной, который, по Преданию, был в Месопотамии?..

* * *

Книга «Вопросы Небу и Земле». Это — Книга!

* * *

...и вдруг однажды откроется, что душа иного стукача чище,
чем душа молчавшего, «порядочного»...

* * *

Детские коммерческие газеты «Покупайка» и «Продавайка».

* * *

О лишних словах и телодвижениях:
«Я тебя из-под земли достану!.. И — закопаю...»
А это-то еще зачем?

* * *

«Бутылка и банка». Сильно звучит, неприлично звучит.

* * *

В зависимости от состояния ума и тела имена мужиков меняются. Мужик в ожидании любовной встречи — Предыбайло. Во время встречи, в постели — Дыхайло.
После — Задыхайло.

* * *

Крик отчаяния: «Не блудите с моим мужиком!..»

* * *

...национальность евреин.

* * *

...кухня. Сектор газа.

* * *

Ад телевидения проник в наш собственный ад и ковыряется там. Потому так и тянет к «ящику», потому что — к себе, к своему хаосу.

* * *

Бред, ад — не в душе, а в поддонах нутра.
В душе — Рай.

* * *

Двойная спираль? Двойная мораль!
Это о поле, браке и ДНК. Во-он откуда она тянется, двойная мораль. Вначале спираль двойная, а потом, естественно, и мораль. Вона как оно тут!..

* * *

Это — уйдет. Будет — другое...

* * *

Поэт по сути — Гермафродит. И логика — женская, и чувства — мужские. И то и се. Только так, в целости доисторической, жив Поэт.

* * *

...утро выдалось туманным, и, кажется, намечался в этом тумане первый снег.
Да-а... это уже сильно осложняло переход. Тем более с детьми, которых решено было взять с собой в поход всех, даже самых маленьких. Родоначальник приказал женщинам потеплее их укутать, и более одного не вешать в заплечную торбу. Основной груз возьмут на себя мужчины.
Когда совсем уже рассвело, племя тронулось в путь. Первый перевал одолели легко. Второй, ближе к полдню, тоже благополучно. Но уже на самом подходе к обители Великанов посыпал густой, пушистый снег.
— А ну, прибавили ходу!.. А то на обратный путь не останется времени, — прикрикнул Родоначальник, и племя, уже порядком подуставшее, двинулось быстрее...

* * *

...вроде бы все Россия, а какая разная. И пространственно, и временно. Люди и страны разные, очень разные... Аввакум писал в одной стране, Розанов совсем в другой... И музыка была у них разная. Как и страна. Тот — еще только при Расколе, а этот — уже в Расколе. Да в глубоком...

* * *

«Горюн... неужели горюн? Неужели радость — не мое?
Мое, мое, мое, мать вашу!..»

* * *

«Когда я стал маленьким...» — Не из детства.

* * *

(Продолжение следует)

Сейчас 58 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход