1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Бабье лето Ирины Романцовой. Рассказ

Имение— Ирусь, родная, иди че скажу, — баба Галя перегнулась через калитку, пытаясь нащупать защелку. — И зачем запираешь? А, ветром мотает, поняла. Иди сюда.
Ирина бросила отжатую рубашку в таз, вытерла о фартук руки и подошла к калитке.
— Ну что, баб Галь, — спросила она, сдвинув защелку. — Лавка вроде вчера приезжала. Сериал, что ли, новый будет?
— В Чуровский дом въехали, вот что! — баба Галя победно посмотрела на Ирину. — Дождались!
— Да ну, — вяло удивилась Ирина. Однако событие вызвало у нее интерес. Безразличным к этой новости вряд ли остался хоть кто-нибудь из постоянных жителей Подберезья — ныне скромного села, а в тридцатые годы состоявшего из ста с лишним дворов.
Чуровским дом называли по имени бывших владельцев села, дворян Чуровых. В тридцатые там была школа, в войну добротный дом порушили свои же, отступая. Остались только куски стен и крыши. Но в начале девяностых некто могущественный купил до сих пор числившиеся на балансе как бывшая школа, развалины.
Из Питера на автобусе прибыла строительная бригада, руководимая маленьким, хитрым прорабом, в момент закупили материалы и быстро, работая допоздна, не отвлекаясь на деревенских девок и пикники у озера, отстроили дом Чуровых в первозданном виде. Говорили, что строили по случайно не сгоревшим в ржевских архивах проектам. Привезли откуда-то взрослые лиственницы с огромными комьями земли, посадили их в каре у дома. Перед отъездом прораб побеседовал с непьющим дядей Сашей Вытребенько, бывшим десантником, осевшим после службы в деревне и ведшим немалое хозяйство. Дядя Саша подрядился приглядывать за домом. Нашлись бы, конечно, охотники залезть, а то и подпалить из баловства, но с дядей Сашей, у которого все всегда было на виду, связываться боялись. Боялись и милиции, деревня — не город. А дом был красив, стоял на небольшом холме, падающем к озеру крутым песчаным обрывом.
Ирине, жене Саши, казалось, что дом был всегда, она всю жизнь прожила в Подберезье, замуж вышла за местного парня, в те времена только-только отслужившего молодого сельского шофера, теперь гоняющего грузовики с лесом из Твери в Финляндию и Прибалтику. В Тверь решили не переезжать, жаль было доставшегося от Ирининых родителей хозяйства. Бездетными были, не получалось почему-то. Молоко, мясо, овощи быстро раскупались дачниками, деньги складывали, не зная особо, что с ними делать. Сашка постоянно был в рейсах, приезжал ненадолго, так и жили. В столицах бывали редко, не любили.
— Дождались, — Ирина очнулась и обнаружила, что баба Галя все еще говорит. Разговорчива и пытлива была старуха, всегда с молодыми норовила побалакать, понять хотела, «что они себе мыслят», и очень сокрушалась, когда не могла. — Теперь дом под настоящим присмотром будет, хорош дом-то... Чего думаешь?
— Не знаю. Кто хоть приехал?
— Старикан, солидный такой, пузатый, еще мальчишка молоденький, блондинчик, и тетка с ними, на училку похожа, твою однофамилицу, была у нас такая после войны. В Боровичи потом уехала, хахаля там нашла.
Сашка когда из рейса? Мне огород под осень вспахать надо, я денег-то на солярку дам, не сомневайся...
— Дня через три должен бы. Баб Галь, пойду я, вон белья сколько...
— Ну, иди, иди, я к соседкам сбегаю, — и баба Галя, переваливаясь с боку на бок, удивительно резво потопала к соседним домам, разгоняя палкой мальчишек, играющих на пыльном проселке и покрикивая на них. А Ирина пошла развешивать белье.
Вечером по селу только и разговоров было, что о приезжих, почти никто из деревенских их не видел. Договорились до того, 
что старик есть не кто иной, как внук графа Чурова, приехавший на постоянное житье из заграницы. Ирина послушала-послушала, рукой махнула и спать отправилась. А старичье бурлило допоздна.
День заладился с самого утра. Ирина быстро справилась с делами и задумалась, а чем заняться еще, — такое случалось очень редко, работа всегда отыскивалась сама. «Вон как, до обеда еще три часа! — удивилась она. — А делать-то и нечего». Надела голубой сарафан, причесалась, посмотрела в зеркало и подмигнула себе: «Ого, — подумала, — а я ведь еще ничего так, красивая.» Эта мысль развеселила ее, и она, сама не зная зачем, собралась сходить к озеру. Вспомнила, что давненько не была там. Деревенские редко ходили куда-то, если в этом не было особой надобности, времени и так не хватало.
Ирина пошла вокруг поля, крюк был приличный, но она вечность не гуляла просто так, без всякой цели. По краю поля светились березовые перелески. Она свернула на тропинку, ведущую через перелесок к воде, но у края большой поляны остановилась как вкопанная. На импровизированной скамейке в виде дощечки, положенной на два березовых пенька, сидел молодой человек, нет, скорее юноша или даже мальчишка, только одетый по-взрослому. На коленях у него лежала толстая книга, Ирина таких толстых и не видела никогда. Она не двигалась, глядя на юношу, но он услышал хруст веток и поднял глаза. Вскочил, книга упала на землю, дощечка тоже, а он смущенно уставился на Ирину.
— Здравствуйте, — покраснев, проговорил он и поднял книгу, отряхнул ее от иголок и травинок.
— Здравствуйте, — ответила Ирина, — извините, что помешала.
Она, не стесняясь, разглядывала юношу, а он, видя ее интерес, совсем растерялся, покраснел еще больше.
Был он высоким и очень худым, с длинными, почти до плеч, светлыми волосами. Кожа казалась неестественно белой, совсем не загоревшей, будто прозрачной, покрытой редкими неяркими веснушками. Вздернутые тонкие брови и прямой нос придавали лицу некоторую надменность, сейчас совсем стертую смущением.
— Ничего, — голос был высокий, немного ломающийся. — Тут слишком тихо, я отвык от тишины... когда людей вокруг нет.
— Вы, наверное, в Чуровский дом приехали?
— Почему Чуровский? Это дом отца.
— Мы его так называем, говорят, им раньше владели Чуровы, ну до революции барин такой был.
—Я... я не знаю. Меня Алексей зовут.
— А меня Ириной. Смотрю, книжки любите. Ого, какая толстая.
Алексей положил книжку на пенек.
— Я стихи люблю, Серебряный век особенно. Это самая лучшая антология.
Ирине слово показалось смешным, она не сдержалась и хихикнула.
— Антология.э.. название какое заумное. А вы в институте учитесь, наверное?
— Нет, еще не учусь, — ответил Алексей, его смущение улетучилось, заговорил свободнее. — Только поступил в университет, если все получится, филологом буду, хочу потом в Европе стажироваться. Лучше бы во Франции, обожаю французских поэтов, Ронсара, дю Белле...
— А вы надолго приехали? — потускневшим голосом спросила Ирина, ее хорошее настроение вдруг схлынуло, ей не понравились незнакомые фамилии и то, что наследник Дома будет жить в какой-то Европе.
— Не знаю, — Алексей ничего не заметил, — нас с дедушкой отец сюда сослал, чтобы не мешались, он работает много. Поживем пока, я никогда не был в деревне, интересно.
Вдруг налетела быстрая осенняя туча, небо потемнело, дунул резкий холодный ветер.
— Кажется, надо бежать, — неуверенно сказал Алексей, — под елкой не спрячешься, ливанет сейчас...
— Тут рядом шалаш рыбацкий есть рядом, капитальный, там спрячемся. Побежали!
Она схватила за руку Алексея и потащила в сторону от тропинки, они успели, поймав только самые первые капли ливня. В шалаше было чисто: видно, последние постояльцы — рыбаки оказались людьми аккуратными. Ирина, тяжело дыша, присела на березовый чурбак.
— Ну вот, теперь не вымокнем. Ветрено. Пронесет быстро.
Алексей достал из-под куртки книгу и присел напротив. Пахло осенью и влажной землей, дождь шумел где-то высоко, будто кружил над шалашом, не падая на него, живя отдельно ото всего и обозначаясь только шумом. Ирине на секунду показалось, что все нехитрые события ее жизни отдалились, а она сама осталась вдвоем с этим смешным пареньком внутри круга, образованного шалашом. Еще подумалось, что выйдет она из этого круга, когда кончится дождь, в совсем другой мир, в котором все будет по-иному, только не знала она, как это — по-иному.
— Алексей, — неожиданно для себя самой попросила она, — а я вот стихов совсем не читала. Ну, только в школе. Может, пока тут прячемся, какой-нибудь стишок прочтете? Я бы послушала...
Алексей снова смутился и покраснел.
«Мальчик совсем, — подумала Ирина, — робкий какой».
— Ну... пожалуйста...
— Да, конечно, я прочту, — сбивчиво проговорил Алексей, — только не знаю, понравится ли вам...
— Да мне все понравится... Я ж, кроме хозяйства, ничего не вижу и не знаю. Такая вот я...
— Ну... слушайте.
Глядя перед собой, он начал читать. Лицо его стало вдруг похожим на маску, потеряло выражение, как будто стихи стерли, растворили в себе его собственные эмоции, он не читал, скорее рассказывал, монотонно,без акцентов:

Ветер нам утешенье принес,
И в лазури почуяли мы
Ассирийские крылья стрекоз,
Переборы коленчатой тьмы.

И военной грозой потемнел
Нижний слой помраченных небес,
Шестируких летающих тел
Слюдяной перепончатый лес.

Есть в лазури слепой уголок,
И в блаженные полдни всегда,
Как сгустившейся ночи намек,
Роковая трепещет звезда.

И, с трудом пробиваясь вперед,
В чешуе искалеченных крыл
Под высокую руку берет
Побежденную твердь Азраил.

Ирина не воспринимала то, что слышала как нечто связное, это был бессмысленный для нее поток цепляющихся друг за друга слов, но их созвучия, необъяснимые их сочетания, действовали будто гипноз. Ей стало страшно, захотелось вдруг заплакать. Ирина почувствовала на глазах слезы, скоро вытерла ладонью, чтобы Алексей не заметил, но он и не мог заметить. Он ничего не видел, потому что висел сейчас где-то в пространстве стиха, это пространство каждый раз было иным, сейчас оно пахло дождем, прелью, женщиной, сидящей совсем рядом.
— Кто это написал? — тихо спросила Ирина, все еще не в состоянии стряхнуть с себя магический страх.
— Осип Мандельштам, — тряхнув головой, ответил Алексей. — Он был сумасшедший и, говорят, умер от голода в лагере. Он видел то, чего мы никогда не увидим, и, может, сумасшедший не он, а все мы.
— Не понимаю, — быстро ответила Ирина, — какие же мы сумасшедшие? Мы обыкновенные. Люди. А дождик-то и кончился, пока читали.
Они вышли наружу. Вечерело. Небо было темно-голубым и прозрачным. Ирина поежилась.
— Вам холодно, — забеспокоился Алексей. — Наденьте, — и снял с себя модную, пастельно-зеленую рубашку апаш, оставшись голым по пояс. Ее взгляд невольно упал на узкие плечи юноши, тонкие руки, выпирающие ребра, почему-то стало вдруг жаль его. Но Ирина сразу устыдилась своей жалости.
— Замерзнешь, — через силу улыбнулась она, накинув рубашку, — холодает, осень все ж таки.
— Не замерзну, — весело улыбнулся Алексей. — Можно я провожу вас? Или вот что, — его глаза вспыхнули, — а пойдемте к нам пить чай, сразу согреетесь. Оля, должно быть, уже накрыла, — он посмотрел на часы.
— А кто это — Оля? — неожиданно для себя спросила Ирина. — Родственница?
— Нет, — он снова мучительно покраснел, — Это моя нянька... бывшая... Она давно живет с нами, по хозяйству помогает.
— А отец ей деньги платит?
— Не знаю... да, наверное. Ну, пойдемте, я вас с дедом познакомлю, он интересный у меня, дед...
Ирина холодно прищурилась.
— Ты что себе подумал, Леша, — тягуче и зло проговорила она. — Если мы с тобой в шалаше дождь переждали, так я должна с тобой чаи распивать? Я старше тебя лет на пятнадцать и мужняя жена. Ты что вообразил?
Его глаза потухли, взгляд уперся в землю, весь он сгорбился, съежился даже.
— Простите, я не хотел, дурак я, дурак, дурак. Но я мог бы написать для вас стихи, у меня, говорят, неплохо получается. Если бы вы согласились...
Ирина сделала шаг к нему и погладила по щеке, от прикосновения к очень гладкой и теплой коже по руке пробежала дрожь. Сбилось дыхание.
Юноша поднял глаза. Ирине показалось, что в них мелькнул Азраил из стихотворения, она не имела понятия, как этот Азраил выглядит, он виделся веселой чернильной кляксой, менял формы, образовывал разные лица и фигуры. Ирина глубоко вздохнула.
— Иди, мальчик, иди домой. Пей чай с ватрушками, нянька тебе сказку расскажет. Иди...
Она сняла рубашку и отдала ему. Он не сказал ни слова, посмотрел только грустно, повернулся и пошел по дорожке к озеру. Не обернулся. На холме в лучах закатного солнца белел дом, омытый дождем. 
Вернувшись домой, Ирина поняла, что промерзла насквозь. Выпила немного водки (муж самогон не признавал), отчего в висках застучало, озноб заколотил еще больше, а за окном комнаты привиделся Алеша, будто заглянул в окно и махнул рукой, пролетая.
«Что ж это такое, — растерянно подумала Ирина, — это ж нельзя... корова недоенная, а он в окно лезет, поганец...» Сунула под мышку градусник, блестящий столбик застыл у цифры тридцать девять. Ирина налила еще водки, вздрогнула вся от обжигающей жидкости, но внезапно стало лучше, только Алеша привидением скользнул из кухни в горницу, колыхнув занавески, замер у окна, исчез быстро, потом в сквозняке зашуршали слышанные сегодня странные слова о роковой звезде. Ирина надела свитер и, пошатываясь, побрела к бабе Гале.
Та была дома, увидела Ирину, руками всплеснула:
— Ой, милая, да ты горишь вся, пойдем домой, уложу в постель, переночую у тебя, кто за тобой поухаживает.
— Да, — заплетающимся языком проговорила Ирина, — домой, корову подоить надо, а там еще слова шелестят в сквозняке, страшно, баб Галь...
Баба Галя посмотрела на Ирину решительно, вздохнула глубоко, и через час Ирина уже спала, напоенная чаем с сухой малиной, аспирином и заодно лекарством от давления. Баба же Галя подоила корову, раздала собравшимся к восьми часам дачникам молоко, полученные деньги сложила под салфетку на комоде и присела у Ирининой кровати, сложив на коленях руки. Лицо Ирины было бледно, но спала она спокойно.
— Вот и хорошо, — сама с собой говорила баба Галя, — спи, отдыхай, намаялась дева. Все — одна, одна! Мужика-то месяцами дома нет, плохо, ой, плохо... Вот и простыла где-то, ну ничего, завтра поглядим, как будет.
Всю ночь и почти весь день до вечера Ирина проспала, проснулась около пяти и совсем здоровой. Баба Галя возилась на кухне. Увидев Ирину в ночнушке, всплеснула руками.
— Батюшки, зачем встала-то? Я бульону тебе сготовила, ложись, принесу.
— Не надо, баб Галь, все прошло. Промерзла на ветру, вот и свалилась.
Баба Галя сцепила ладони под грудью, заулыбалась всем своим круглым лицом, всеми морщинами и складками.
— Ну и славно, молодец, дева, а я перепугалась, старая, думаю — помрет в горячке, что мужику скажу. А мальчонка-то, — без всякого перехода добавила она, — мальчонка-то из Чуровского дома приходил, о тебе спрашивал.
Ирина ахнула.
— Да ты не волнуйся, дева, я его обратно отправила, сказала, чтоб не ходил больше. Ты у нас женщина степенная, с чужими знакомств не водишь, вот что сказала. А хорошенький он. Вежливый. Молодой только очень. Я ему сказала, чтоб дома сидел, в селе не появлялся, а то к девкам нашим попадет, спортят вмиг. Чего думаешь?
— Ничего не думаю, — Ирина пожала плечами. — Симпатичный. Странный только.
— То-то, что симпатичный, — бабка явно хотела прояснить вопрос, но передумала, ушла в кухню и загремела кастрюлями.
Ирина прилегла, задремала на полчаса. Баба Галя ушла домой. Ирина не волновалась, знала, что бабка — кремень, никому ничего не скажет, но вдруг мелькнуло странное желание, чтобы сказала, чтобы все узнали — о чем? — Ирина не понимала. Поэтому быстро отогнала эти мысли, но в голову полезли слова стихов, те, которые запомнились, а запомнилось немного, один только Азраил, тот самый, который привиделся в Алешиных зрачках, она ясно вспомнила это, обозвала себя дурой и пошла доить корову.
Дачники приходили за молоком к девяти, когда уже темнело. Первой пришла пожилая и строгая питерская дама Ольга Ивановна, она была невероятно бесцеремонна, к чему уже все в деревне привыкли, и любила рассказать о своей молодости, поэтому приходила раньше всех.
— Что-то вы, милочка, так прелестно выглядите сегодня, — пророкотала она басом мхатовской старухи, — антр ну, — Ирина уже давно знала, что обозначает это слово, — не любовника ль завели? В отсутствие мужа, долгими зимними вечерами, мужское общество и не грех, скажу вам, как женщина опытная, хоть к изменам и не склонная...
— Что вы, — Ирина зарделась, — да и какие у нас любовники, алкаши одни, сами знаете.
— А вот в Чуровский дом хозяева приехали, я с Михаилом Михайловичем уже имела честь познакомиться, очар-р-р-р-ровательный мужчина, и внучок у него — прелесть что за мальчик, тихий, тактичный, представьте, с томиком стихов ходит, теперь таких уж и не стало...
— Ну и что? — Ирина почувствовала внезапное раздражение.
— Ах, милочка, вскружили бы ему голову, антр ну, унесли бы ветром в поля, в перелески и травы. У вас внутри сидит чертенок, я чувствую его...
— Азраил, — вдруг сказала Ирина.
Брови дамы поползли вверх.
— Почему Азраил? Это, кажется, демон зла... А вы рождены искушать...
— Ольга Ивановна, — Ирина поджала губы, — у меня есть муж... 
— Ах, милочка, и у меня есть. Но он иной, и пусть он ждет... Жестокий и примитивный мир мужчин состоит из трех почти равных частей — мужчины для души, мужчины для тела и господа для внешней пристойности. Если умело лавировать между этими тремя частями, можно достичь многого, обрести душевную и материальную гармонию. У меня вот с Андрей Андреичем моим не получилось, особенно в части душевной гармонии, — глаза питерской дамы потемнели, — но я не жалею, нет. Это заметно, правда? — она взяла у Ирины банку с молоком и протянула деньги. — Все должно быть в рамках приличий, хотя кое-что можно и преступить, антр ну...
И опять Ирину мучили ночью сны, как в болезни, но если тогда они были легкие, то теперь появились в них мрак и неприличность полная. Азраил снился все той же плоской кляксой, потом черным объемным сгустком, будто печная сажа, к нему прилипало все, он размывался в пространстве и заманивал в себя, обещая утехи неприличные. Потом появлялся Алеша в двух меняющих друг друга обличьях. Одно — ангел небесный, из миров, населенных элегантными людьми, которые двигаются не суетясь, вкрадчиво, говорят тихо, вдумчиво, не матерятся. Только вот смысл их бесед ускользает от Ирины, словно стихи об Азраиле, видит она только разноцветные цепочки слов, вьющиеся в воздухе вокруг сказочных людей. Во втором обличье Алеша был разухабист, как деревенский первый парень, в кепке с лакированным козырьком, но голый. Он, как Азраил, звал, делал руками непристойные жесты, и ее тянуло к нему, она противилась, но тянуло, ничего не могла поделать, ну никак не могла. Ирина проснулась в липком поту перед рассветом, лежала долго, глядя в потолок, не имея сил встать и чувствуя во всем теле истому и усталость, которые сливались и были своей силой новы для нее.
Наконец она поднялась и прямо с утра решила топить баню, чтобы смыть с себя отвратный сон. Пар свое дело сделал, сон забылся, растворился в наступившем дне, но маленькие кусочки остались, они сидели глубоко, не проявляясь пока, Ирина это чувствовала. Вспомнила слова бабы Гали о том, что Алеша расспрашивал о ней, когда болела, ощутила от этого внезапную злость.
«Сашка приедет — все ему расскажу», — подумала со злости, но сразу поняла, что ничего не расскажет и совсем не хочет, чтобы Сашка приезжал. — С чего бы это? — удивилась самой себе. Но поняла, что боится его поцелуя, что потащит в постель, потом отвернется сразу, захрапит, а утром будет спрашивать, что в огороде, что в хлеву, как разбирают молоко, рассказывать, что финны и эстонцы — вялые придурки, все одно и тоже, одно и то же, что и год, и два, и три назад. Кажется, и вперед. И не деться никуда, потому что мир у нее один, другого своего нет, а чужие хоть и манят, но недоступны.
Сашка приехал на следующий день вечером. Все получилось так, как Ирина предполагала, да что там предполагала, знала. Сходил в приготовленную баню, потащил в постель, отвернулся, сразу захрапел. Утром стал расспрашивать. Ирина смотрела на него и не понимала, что творится с ней. Она вдруг поймала себя на мысли, что прекрасно знает, какой Сашкин вопрос будет следующим, и свой ответ тоже знает. Ей вдруг стало невыносимо тошно от старых тарелок, от коврика с котятами на стене, от вышитых прабабкиных салфеток, по всему дому разложенных, от того, что экран дорогого телевизора закрыт тканью, словно зеркало, когда в доме покойник. От самого дома со всеми въевшимися в его стены многолетними запахами затошнило, от Сашки, рассказывающего много раз слышанные истории, оттого, что лето кончилось, а еще отто¬го, что как на ладони можно рассмотреть остаток своей маленькой жизни, и даже крошки-тени, скрывающей хоть что-нибудь неведомое, не разглядеть.

Она уронила руки на стол, а голову на руки и взахлеб зарыдала, и терялись в рыданиях невнятные, никому не нужные слова. Сашка умолк на полуслове, лицо его вытянулось.
— Ты что, ты что, — запричитал он, дернулся к Ирине, остановился, набрал в кружку воды, поставил на стол и замер, не зная, что делать.
Погладил по волосам, ее затрясло от его прикосновения. Подняла зареванное, опухшее и очень некрасивое теперь лицо.
— Я ненавижу тебя, ненавижу, — выкрикнула она, глядя прямо в его округлившиеся глаза. — Ты урод, урод, ты ничего не построил, ничего не сумел, ты родился и сдохнешь, как не было, мы все уроды, как рыбы с солитером внутри, плывем поверху и все прямо, прямо, ни в сторону, ни в глубину. Ненавижу!
Наотмашь ударила Сашку по щеке, сильно ударила, бросилась к двери и, толкнув ее всем телом, выбежала во двор. Очнулась только у калитки. Закрыла руками лицо, потом собрала растрепавшиеся волосы в пучок и побрела к дому бабы Гали. Та сидела во дворе за столиком, перебирала антоновку. Увидев Ирину, медленно поднялась и оторопело посмотрела на нее.
— Ты что... — только и сумела шепнуть. — Пошли, пошли в дом.
Она обняла Ирину за талию, медленно повела в дом, усадила на лавку в сенях. Ирину трясло, она всхлипывала, все норовила что-то сказать.
— На-ка, выпей, — бабка налила в стакан приличную порцию самогонки. Ирина проглотила, не поморщившись, только зубы стучали о край стакана. Постепенно успокоилась, бледное лицо порозовело, взгляд стал хоть что-то выражать. 
— Ну вот, ну вот, — приговаривала баба Галя, — мой первачок из мертвых воскрешает, дева. Поведай, что стряслось, неужто Сашка прибил тебя? Ведь тихий он, непьющий.
— Это я, — слабо улыбнулась Ирина.
— Что... ты?
— Я... по морде ему дала.
Баба Галя поперхнулась.
—За что ж, дева?
Ирину снова прошил озноб.
— Да не знаю я за что, баб Галь, не знаю! — выкрикнула она. — Злость взяла, показалось, что чужой мужик со мной полжизни прожил. И я чужая ему совсем, не ему, всему миру чужая, не знаю я... — На глазах Ирины снова показались слезы.
— Ну, ты перестань, дева, — степенно и строго проговорила бабка, — свой, чужой, — все мы и свои и чужие. Одна ты, что ль, такая? Ох, всегда говорила я, что дюже много ты думаешь. Жила б себе да жила и не ревела бы сейчас белугой. А все мальчонка виноват, знаю.
— Перестань, баб Галь, — Ирина внезапно успокоилась. Почувствовала, что хватит. Знала теперь, кто такой Азраил, видела даже его, и будет. Пора и честь знать. — Спасибо, баб Галь. Пойду я.
Бабка пристально осмотрела Ирину с ног до головы, хотела что-то сказать, но только рукой махнула.
— Иди. А то Сашка твой запьет с горя. Любит он тебя.
— Не запьет, — улыбнулась Ирина. — А любит, это да...
Она вышла во двор. Поднялся сильный ветер, небо потемнело, стало холодно и неуютно.
«Завтра дождь со снегом обещали, — подумала Ирина. — Конец бабьему лету». Вышла за калитку, на скамейке сидел Сашка.
— Ирин, ты это. ..чего осерчала? Если я что не так...
— Все так, Сашок, — она посмотрела на него, — все так. Ты меня прости... дура я.
— Да ладно, будет тебе, — зачастил Сашка, — я что, не понимаю, жена по месяцу одна, муж болтается где-то, какая баба сдюжит, хозяйство, обратно, все на тебе...
— Нет, — улыбка у Ирины снова вышла грустной, кривой даже. — Просто бабье лето короткое. А когда и совсем его не бывает. Пойдем домой, пойдем, Саш...

Сейчас 212 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход