1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Виктория. Рассказ

Крейсер

В два пальца, по-боцмански, ветер свистит,
И тучи сколочены плотно
Э. Багрицкий

А значит, нам нужна одна победа.
Одна на всех. Мы за ценой не постоим.
Б. Окуджава

1.

Victoria в заводе и в переводе с латинского — «победа». А она и есть победа. С ней победа. За ней победа. Виктория Викторовна Викторова — жгучая брюнетка. Шаг имеет быстрый, как бы бегущий по волнам. Дыхание — легкое. Нос прямой, римско-греческий. Губы припухлые. Глаза морские, синие. Нога у Виктории длиной 106 см, а размером 34. А талия 54 см. Талия ну просто осиная. Высокая тугая стоячая грудь же ее 3-го номера.

Виктория под грохот волн молится с утра в Георгиевском монастыре, в морской ветреной пустыни в платочке. Виктория молится истово. Виктория грешна. Смертно грешна. Дело в том, что Виктория любит сразу двоих и никак не решит, которого больше. А спит изредка с третьим. Хотя и с первым, и со вторым тоже. И не изредка. Но они все ничего этого не знают. Они — ни-ни. Думают — единственные.

2.

Серега просыпается сразу. Махом. Без похмелья, без женщин, часто без денег. Хотя деньги не проблема. Их всегда можно одолжить у бережливого и уныло-угодливого прапорщика Кутенкова или у разухабистой соседки-капитанши мадам Василисы Егоровны Мироновой. Но и не позабыть отдать. Итак, он просыпается махом. Делает мах ногами и вскакивает на пол. Пол прохладен. Ну так и что ж? Январь. Южный, но январь. Он босиком подходит к окну и смотрит на море. А море у него — во все окно. Вот оно все, за равелином.

А теперь надо бежать. Треники, кроссовки, майка. Зима, мороз, тьма, ну да хер с ними. А он просыпается ровно в 4.00. И он бежит во мгле по Советской, по Суворова, по Большой Морской, по Новороссийской, мимо спортивного общества «Спартак», мимо кинотеатра «Победа», где в незапамятном году смотрел «Весну на Заречной улице», мимо златоглавого Покровского собора, где когда-то, в пору воинствующего атеизма, на ринге в алтаре получил свой первый и последний нокаут. Бежит по Приморскому бульвару мимо догуливающих ресторанов. Мимо дома любимой бывшей училки Эльвиры Анатольевны, мимо квартиры покойного школьного физика Евгения Ивановича Смолова. И все, что характерно, покойники. А в хвост уже пристраивается его гвардия, его шестерки — мичман Рощин, капитан-лейтенант Телегин, кап-3 князь Меньшиков 23-й, говно комбат Разумовский, сучара начштаба Орлов, и дры, и дры. А и попробовали бы они не пристроиться. А и попытались бы. Но они — каждый как бы сам по себе. Как бы по собственной инициативе. Как бы случайно встретились. Однако Рощина давно пора в офицеры, в младшие хоть лейтенанты. А от Орлова надо как-то избавляться. Решительно избавляться. Но пока надо бежать. И он бежит.

А мужественный белокаменный город лежит и простерся перед ним, как женщина. Только что с этой женщиною делать? И он бежит.

И вот он бежит Большою Морскою, вот выворачивает в гору, на Малую Морскую, по Таврической лестнице на Центральный Городской Холм (ЦГХ) и форсирует. А ну-ка, мальчики! Нет, мальчики пока еще отстают. Пока еще не догоняют мальчики. А ему уже 42. А долго ли? Но не сегодня. Нет, не сегодня. Еще не сегодня.

У Владимирского собора, где вечным сном спят адмиралы Лазарев, Корнилов, Нахимов, Истомин, он делает руки по швам и переходит на парадный шаг. И те вслед тоже. А тут из ворот адмиральского колчаковского еще особняка с незастегнутой мотней и аристократической трубкой в зубах выходит покурить тайком от нашей Светки командующий бывшим Краснознаменным, а теперь просто Российским флотом. «Доброе утро, товарищ Павел Евграфович», — говорит он и как бы отдает честь, но, так как голова в беге пустая, просто разводит руками. Просто как бы в отчаянии. «И вы здравствуйте, господин полковник», — говорит Паша. «Служу Советскому Союзу, ваше высокопревосходительство», — отвечает он, и они ржут, потому что одноклассники. Потому что до 1992-го сидели за одной партой, курили в школьном сортире сигареты из одной пачки. Ну и так далее. И так далее. А потом тот в высшее нахимовское, а тот тоже в Высшее военно-воздушное, десантное. 428 прыжков, из них 107 затяжных. Плюс КМС по плаванию. Кроль. Плюс мастер спорта по боксу и по стрельбе.

Ну да ладно. Дело прошлое. И он бежит к Кутенкову. А Кутенков ждет. Кутенков — это как бы его молодой псевдо-Савельич. Кутенков хил и хлюпок. Однако чем хорош Кутенков? А тем, что водит его джип-внедорожник, как Ушаков свой флагман. А его джип — это то ли танк, то ли троллейбус. И потом, там внутри, в погребце, у Кутенкова всегда есть термос горячего чаю с лимоном и переодеться.

И вот он прямо на улице в виду памятника самому Ленину, который год тычащему пальцем в Турцию, под лай ранних утренних левреток переодевается в свои полковничьи погоны, в свои убойные сапоги, в свое все, бреется из Кутенковых вялых рук. И командует Кутенкову: пошел! А тот мчит его по адмирала Октябрьского, по генерала Петрова, по капитана Кулакова, по генерала Хруста- лева, по генерала Острякова. Мчит — потому что только и умеет что ездить да лебезить.

«А забрось меня на пять минут на мыс, к монастырю», — говорит он безмолвному Кутенкову. Нет, он не молится. Упаси бог. Он просто смотрит с кручи на волны. Просто так.

3.

Паша докуривает и заглядывает в каптерку к Серегиным охранникам-убийцам почистить у алюминиевого рукомойника зубы. Потому что Светка не любит с утра табачного перегара и льющейся воды. Потом он гуляет по саду мертвых черешен. А потом идет досыпать к теплой Светке. «Только почему же не к Виктории?» — раздумчиво-задумчиво думает он.

4.

И вот он заходит в пищеблок и садится на свое законное место. А тут, за завтраком («масло съели — день прошел», — говорят его воины), никакой он не комбриг и не полковник, а просто командир 1-го отделения 1-го взвода 1-й роты 1-го батальона 1-го полка вверенной ему отдельной бригады морской пехоты. Его даже можно за чаем назвать Серегой, хлопнуть по плечу, правда, никто еще не называл и не хлопал. Не воспользовался привилегией. И видели бы вы это его отделение! Отборное это зерно. Соль земли. Соль соли.

Повар-кок Стасюк ставит перед ним эксклюзивную миску овсянки. А почему, интересно, не из общего котла? А он недолюбливает этого щирого, но и вороватого ушлого полтавского хохла.

Давай, Спиридонов, махнемся, — говорит он и мечет тому миску через стол.

Стасюк бледнеет. А вдруг недовложение!

Давай, — говорит старший матрос гвардии минометчик Спиридонов и ловит ее левой, не глядя, что твой Третьяк. А правой одновременно посылает свою. Ну и он так же, не глядя.

Однако спиридоновская каша вполне соответствует. То есть Стасюк сегодня на высоте. То есть день начинает задаваться. То есть надо есть. А аппетит уже волчий.

А когда заходит дежурный офицер капитан-лейтенант Климов и командует «встать», он дисциплинированно встает, но уже тут же перестает быть командиром отделения и говорит уже полководческим голосом, легко перекрывая скрежет отодвигаемых стульев: «7.00-9.00 — рукопашный бой. Исполнять». И они исполняют.

5.

Аркадий Евгеньевич Мягков, супруг Евгении Аркадьевны Мягковой же, мягок даже на ее властную ощупь. Они, Аркадий Евгеньевич и Евгения Аркадьевна, — как бы зеркальное друг друга отображение. Как бы минус и плюс. Инь и Янь. Как бы выпуклость и впадина, потому что Евгения Аркадьевна жилиста и тоща. И потому все у них — душа в душу. И потому с утра он одевает и обувает в чулочки и ботиночки девочек-близнецов Машу и Дашу и, потряхивая брюшком, ведет их в среднюю группу детсада. А та между тем готовит ему питательный неаппетитный завтрак из четырех крутых яиц плюс бекон и сыр. Плюс кефир и какао.

На службу, в редакцию, Аркадий Евгеньевич ездит исключительно наземным общественным транспортом, и уже хотя бы потому, что ни подземного, ни личного нет. Он уступает место пенсионерам, инвалидам и пассажирам с детьми, читает по пути свежую утреннюю желтоватую прессу и чуть-чуть при этом прижевывает. А прижевывает Аркадий Евгеньевич всегда, когда начинает сочинять статью. Статья же сегодня важная. Ее еще жевать и жевать. «Жевать — не прожевать», — мрачно мысленно стоя шутит Аркадий Евгеньевич.

В 2 часа ночи позвонил трезвый Паша, перебудил весь дом и поручил в Аркадий-Евгеньичевом лице сотрудникам «Славы флота» создать за месяц демократически-привлекательный культ его, Пашиной, личности. То есть он флотоводец, но не типа оторв и бездомовок Нельсона и Нахимова («Эти лавры развесь на этом пирате Витьке», — сказал Паша), а типа Алексея Орлова, Ушакова, Лазарева, Колчака. То есть — скорее домовитый администратор и государственный деятель Юга России (он так с нажимом и сказал: «Юга России», как будто никаких укров вокруг нет). Паше с его мачты, конечно, виднее, но что скажут в Хыеве? а в Москве? а в Вашингтоне-Пентагоне? И Аркадию Евгеньевичу и страшно, но и приятно, потому что он чувствует себя не последней пешкой на доске мировой международной политики. А вдруг и дамкой. И с шашкой? Не исключено. Но — «Нам нужна Виктория!» — по-петровски закончил Паша. И виктория будет. Это он тебе, Паша, главный редактор «Славы флота», гарантирует. На весь пиар.

6.

Когда большой ракетный крейсер «Санкт-Петербург» на всех, так сказать, парусах и парах выходит из базы, на военных судах сопредельных держав играют боевую тревогу, а сами суда уходят куда подальше. Потому что командует «Санкт-Петербургом» чокнутый каперанг Витек Луговой, который не знает никаких команд, кроме «полный вперед», который ходит вдоль и поперек акватории стремительным извилистым смертельным зигзагом и каждому встречному-поперечному подрезает носы. Потому что беспредельщик и отъявленный задира и хулиган с Горки, с хребта беззакония. Потому что залп «Санкт-Петербурга» способен накрыть и уничтожить половину чрезмерно цивилизованной Европы со всей ее пресловутой цивилизацией, «включая сюда музеи и филармонии» (так говорит Витек, который на кнопке). А два залпа? Вот то-то. То-то и оно. Поэтому лучше и разумнее не раздражать Витька. Так высказываются на закрытых саммитах глубокие западноевропейские дипломатические умы. Так думают и в самом Пентагоне. И это уже не говоря о турках.

«Хорошо смотритесь», — радировали ему американцы с 4-го флота, когда он в первый раз вышел поутюжить Средиземное Эгейское море. «Бат вай?» — спросил их, на своем якобы английском имени педагога Серафимы Ильиничны, Витек. Но сам ведь знал же — бат вай. Потому что лучшего ничего окрест на глади волн нет. Потому что — ну что же за обводы! Что те твои красивые качественные женские ноги. Например, Викториины. А убойность? А маневренность? А скорость?!

7.

Это тот самый Витек, который в начале декабря, в отсутствии командированного в Москву командующего Паши, самовольно

Рассказы подбив офицеров эскадры поиграть в пин-болл и зарядив им главный калибр жестянками с желтой, синей, оранжевой масляной краской, вышел с ними в понедельник с утра в море и давай палить. То есть устроил как бы войну. Как бы Чесму и Синоп. Витек как бы защищал базу, а те, сорванцы, ее как бы брали, штурмовали. Но сам Витек так вертелся, что в его самую крупную мишень никто ни разу не попал. Зато он закрасил их всех. Под ватерлинию и в мостик. Так что те возвратились что те петухи. Под смех личного состава флота и телевидения. За что Витек получил от командования сначала сгоряча строгий выговор с предупреждением, но вслед, по зрелом размышлении, — благодарность. А Витек со своими очкариками там потом две недели сидел анализировал.

8.

Те и посейчас еще краснеют и отмываются. Избавляются от оранжевого комплекса неполноценности. А чистый серый строгий «Санкт-Петербург» пока до поры смирно стоит на банке на большом рейде, стоит так, чтобы Витьку в иллюминатор был от-четливо виден памятник затопленным кораблям (и чтобы «Санкт- Петербург» — ну ни за что, никогда). А за иллюминатором сумрачно и низкие брюхатые тучи идут над базой.

А Витек дремлет на лиловых шелковых двуспальных крахмальных простынях в кормовой адмиральской каюте. И вы бы видели эту обширную трехкаютную каюту, этот мореный дуб, эти персидские ковры, этот тот еще прованский панбархат, этот нежно-сиреневый санузел, эту никому не нужную Вольтерову библиотеку, эти версальские люстры, эти Галилеевы астролябии, эти дизайн и бонтон. У ценного государству Витька, конечно, есть тоже трехкомнатная престижная квартира на берегу, но там он — редкий гость.

Витек не верит ни в Бога, ни в черта. Только в свой «Санкт-Петербург». Витек дремлет в холе и в неге. Как он и любит. Сквозь дрему он думает, что вот так же, должно быть, дремал и святой адмирал Ушаков при и перед Силистрией и Фидониси, только тогда, наверное, деревянно скрипели назойливые снасти и вода за кормой была прозрачнее. Чище. Экологически чище. На порядок чище. Даже, пожалуй, можно было разглядеть сидящих на грунте крабов-камя- шек. Которых он, Витек, лет еще 20 тому, брал с песка и боязливо засовывал в плавки. Опасными клешнями, конечно, наружу.

Но бьют склянки, и без стука бесшумно входит расторопный румяный разумный, дебелый, усатый молодыми усами щеголеватый вездесущий вестовой Парфенов. Он приносит кофе глясе и отутюженный с вечера мундир. Однако вставать Витьку не хочется, и он принимает рапорты в постели, в халате, в истоме. Нежится в потемках, что твой Потемкин. Мундир же пока покачивается и позвякивает в платяном карельской березы шкафу.

А офицерский состав у Витька худосочный, впалогрудый, интеллектуальный, практически нестроевой, в плане формы одежды непозволительно неряшливый, на 60 и более процентов очкарики. Сидят день-деньской, вперившись в свои мониторы, высчитывают баллистические директрисы, траектории или галсы курсов. Витьку даже не с кем с ними сыграть на вертолетной палубе в элементарный мини-футбол. Не с кем порой выпить водки в кают-компании. Но в глубине души он их ценит. Хотя виду никак и никакого не подает.

Но — пора, брат, пора. И наглаженный Парфеновым надушенный Витек выходит на шканцы.

9.

Монахи же поют денно и нощно, истошно, но тошно. По шестнадцать раз на день. По на шесть голосов. И все — хором. Сплотившись. Потом скоромно полудничают. Потом снова-сызнова молятся.

А на старца и провидца Памфилия нет угомону. Старца что-то щерит, что-то парит, что-то мучит. Что-то не отпускает. Что-то зажимает и держит.

С утра, помолясь, резвый старец копал без надобности гряды, обухаживал поздние осенние хризантемы и астры, пил на отдыхе жадными глотками славный игуменский духовитый постный квас. Кормил отборным пшеном ненужных затратных почтовых бескрылых голубей. Потом ходил как заведенный взад-вперед над обрывом, потом пришел к послушнику Андрею и говорит: «Давай весла». «Не дам, святой священный старец. Штормит», — говорит бывший мичман бравый послушник Андрей. «А как прокляну?» — ласково так спрашивает старец. И Андрей дает. Старец, подобрав рясу, козлом сбегает по восьмистам ступенькам на берег и бойко ставит на воду хлипкий монастырский ялик. Море бушует. Энергичный пассионарный старец, помолясь, гребет к святой Георгиевой скале. Это недалеко. Метров двести. Но все на теле мокрое. Он, помолясь, швартует ялик о ржавый крюкастый крюк, взбирается четвереньками наверх и преклоняет тощие костистые колена у креста. «Спаси, спаси, спаси», — только и слышно от старца. Только никогда никто ведь не слышит. Включая, может быть, и Бога. Ветер воет, волны ходят. А по каменистому берегу мечется архангелом-хранителем в пропитанной, отяжеленной прибоем рясе ражий послушник Андрей. Но и тому не достает. Не доносит ветер. Не долетает до него Божье слово. Благая весть.

10.

Виктория, старательно стуча каблучками и зазывно виляя короткой форменной мини-юбкой, спешит на службу. Сережкин головорез на вахте (кажется, Воронцов) почтительно отдает ей честь.

Виктория в ответ исполняет малый книксен. И все довольны. Виктория никогда не предъявляет пропуска, потому что и так все ясно. Потому что она — легенда штаба флота, местная Мерилин Монро и Джина Лоллобриджида. Региональная голливудская знаменитость. И потом, Виктория — уже капитан 2-го ранга, а таких надо знать в лицо. В личико. Или узнавать по ногам. Это кому как удобнее. Кому как и чем личит.

Виктория резво и звонко идет по коридору, а встречные молодые штабные кобели-капитан-лейтенанты сухо и страстно щелкают ей каблуками. А Виктория отвечает по-американски: «Хэллоу, бойз» — и делает им ручкой.

Виктория заходит в свой сверхсекретный дважды замкнутый на два секретных замка разведотдел, запирается, еще раз приводит себя в порядок (губки там, глазки, бровки) и начинает работать с документами. Виктория ведь руководит разведкой и контрразведкой флота. Виктория ведь с языками «ду ю спик инглиш?», поэтому ей и карты в руки. И что уж это за руки! Покрытые маникюром! Унизанные перстнями! «Но в этих ручках, — кокетливо думает Виктория, — сплелись все нити агентуры ближнего и дальнего зарубежья». И вот Виктории при закрытых дверях сливают эксклюзивную телефонную информацию. И надо срочно идти к Паше. А она и идет. Так вот, говорит, Паша, и так. Вот такие пироги. А Паша сидит в своем корниловском адмиральском кресле под портретом адмирала Сенявина, в чесменских грейговских эполетах и прихлебывает чай с лимоном. Однако весь до последнего салаги флот знает, что это молдавский коньяк «Аист», а лимон так, для виду. Ноблесс, то есть, оближ.

11.

«Прямой фронтальный штыковой бой не требует ума, — говорит он молодому матросу Попову. — Ум — даже лишнее. Штыковой бой требует страсти, азарта и ярости. А ярости в тебе пока нет. А ты ее взрасти. Ну на, убей меня насмерть. Ну давай!» Молодой матрос Попов, робея, прилежно и грамотно аккуратно тычет штык-ножом в его орденоносную грудь. Он легко парирует и от души, однако медицински грамотно отвечает прикладом в челюсть. Молодой матрос Попов падает. «Ну разозлись на меня, — говорит он. — Ну остервеней, осерчай, осатаней!» Молодой матрос Попов встает с почвы. Глаза у него уже страшные. Глаза как гвозди. Как те штык-ножи. И очертя голову бросается на него. Он еле, но нормально уворачивается. То есть пошла работа. Вышла ярость. Легла масть. Раз-два. Ну и полежи пока, молодой матрос Попов. Полежи подумай. Жизнь-то одна, молодой матрос Попов. И вот так с каждым. А штыки, на всякий случай, настоящие.

12.

Витек придирчиво идет по палубе. Он уже и в мундире, и при наградах. Он уже несколько не тот Витек. «Здорово, станишники! — кричит он драющим поверхность старослужащим землякам из Новочеркасска канонирам Мелехову и Лемехову. — Почему трудимся не по специальности?» «Так мы в наказании, в наряде, в покаянии, товарищ командир», — честно отвечают те. «А в чем причина?» — спрашивает он. «Алкогольное опьянение средней тяжести», — с грустью говорит Лемехов. «Причина уважительная», — говорит Витек, который в глубине души уверен, что матрос в увольнении, на просторе, просто обязан выпить. Релаксироваться. Ну не теряя, конечно, лица и не роняя чести «Санкт-Петербурга». «Может, налить вам по сотке опохмелиться?» — спрашивает Витек, потому что это лучшие его наводчики. «Никак нет», — лаконично говорит неразговорчивый Мелехов. «Сказано же, что средней тяжести», — уже почти, но еще почтительно грубит Лемехов. Знает, собака, себе цену. «Тогда продолжайте всухую», — говорит Витек и стремительно взлетает на мостик.

13.

Потом — ну это уж потом, днем, и по телефону. «Ты мне нужен», — говорит уже застегнувшийся и оправившийся Паша. «Я знаю!» — говорит Серега. И он знает, чего и тот знает, что он, Серега, знает. Потому что ему надо, чтобы рядом была его, Серегина, бригада, его убийцы. А они действительно убийцы. Ну каждый. Гренадеры. Коммандос. В позапрошлом году, когда в критической ситуации без потерь эвакуировали наши посольство, консульство и постпредство из какого-то незначительного, второсортного, третьеразрядного нефтеносного эмирата, сделались гвардейской и орденоносной частью. И для Сереги это приятно, почетно, заслуженно, но не суть. Сереге важен молниеносный бросок и ошеломляющий удар.

14.

Паша с кейсом, с Викторией и Аркадием Евгеньевичем ни шатко ни валко едут на единственной в городе (а может — и в мире) Пашиной персональной служебной «чайке» на пустынную в этот час Графскую пристань. Встречные городовые и военнослужащие отдают «чайке» честь. Серега в потертом камуфляже уже ходит взад-вперед под колоннадой. Щеголеватый убогий Кутенков в джипе, припаркованном у памятника Нахимову, хозяйственно нарезает в корзинку бутерброды. Серега рапортует Паше о прибытии. Виктория, краснея, целуется с Серегой. Аркадий Евгеньевич опасливо подает ему свою мягкую ручку. Серега садистски жмет. Аркадий Евгеньевич бабьи охает.

На ступенях Графской Паша бурчит: «Ну Витек, ну фрукт!

Подает Командующему стоячий барказ». Матросы ухмыляются в бок и в сторону. Но делать нечего. И вот они проходят створом. А на створе качает. Паша стоит, распялившись о никелированные поручни. Аркадий Евгеньевич присел по-собачьи. Виктория смотрит за корму на темные тугие волны. А Серега стоит столбом, сложив руки на груди и как бы не замечая никакой качки.

Тут зимняя волна ощутимо и хлестко обдает их с левого борта. «Чтоб брызгами вдрызг разлететься», — говорит Аркадий Евгеньевич, утираясь домашним платком размером с небольшое полотенце. «Чего-чего?» — спрашивает Паша. «Это стихи. Про море», — говорит неморской Аркадий Евгеньевич. «А-а-а... — говорит Паша. — А еще взрослый человек». Аркадий Евгеньевич слегка обижается.

Серый, закрывающий небо борт «Санкт-Петербурга» нависает над ними. А сверху уже свешиваются разбойничьи благожелательные рожи Витьковых матросов, Иванова, Петрова, Сидорова. Виктории спускают на линьках резное Вольтерово кресло из библиотеки. Это так за ней Витек по-своему ухаживает. Аркадию Евгеньичу — покойный поместительный гамак. Паше — назло — неустойчивую хлипкую досточку. «А ты, морпех, давай-ка сам», — весело кричит сверху Витек. И тот молча кивает и первым оказывается на палубе.

Виктория застенчиво целуется с Витьком. У Сереги ходуном ходят свежевыбритые душистые скулы.

15.

«Чаю», — приказывает Паша. И ему подают действительно чай. Во дает оборзевший Витек!

И вот вам и совет в Филях. Надо же что-то решать. «Ну, докладывай, капитан 2-го ранга Виктория», — говорит, самоустраняясь, Паша. И Виктория докладывает. «Вы, товарищ командир отдельной морской пехотинской бригады, три недели назад обоснованно потеряли при отступлении 19 человек. Из них 4 холодных и 15 пленными. Вот список». «Ну так, — не читая, говорит, потупясь, Серега. — Было дело под Полтавой. Но мы не виноваты. К нам не подошли. Нас не забрали. Мы вплавь». «Не обсуждается, — говорит Паша. — Сказано же — обоснованно». «А тут заслуживающий безусловного доверия источник нам сообщает, что они готовы продать и трупы, и живое мясо. Я цитирую. Я их цитирую», — докладывает грамотная Виктория. «Деньги есть, — говорит Паша и тычет пальцем в свой крокодиловый кейс, — Деньги дал Ставродаки. Автозаправки. Автомойки. Шиномонтаж». «Я с ними торговаться не буду, — говорит Серега. — я их убью. Рано или поздно». «Горячиться не надо, — по-сааховски говорит Паша. — Я, как старший по званию и по должности, принимаю следующее решение. Мы берем на всякий случай на борт твой очень ограниченный контингент, грузим его на Витька для демонстрации силы и идем и забираем наше. А ты, — обращается Паша к Аркадию Евгеньичу, — будешь протоколировать и освещать этот акт всемирного гуманизма». «Отлично», — говорит Витек, которому лишь бы поплавать и пострелять. «И когда выходим?» — спрашивает Аркадий Евгеньевич, которому еще девочек из сада. «А сей же час, — говорит Паша, — а Серегиных людей подберем по пути».

16.

«Санкт-Петербург» по приказу Командующего снимается с банки.

«Санкт-Петербург» взревел.

Прощай, любимый город.

И таким танцующим курсом никто не выходит с базы.

За кормой «Санкт-Петербурга» — ядерный гриб пены.

На траверсе Казачьей бухты на самом полном к «Санкт-Петербургу» всклень принайтовывается среднее десантное судно. Серегины морпехи, гремя амуницией, без разговоров всходят по трапу. Серега стоит на последней верхней ступеньке и смотрит каждому в глаза. У Разумихина глаза бегают. Глаза нежные. «Назад, матрос. Двойная каша и 12 часов пассивного отдыха», — говорит Серега. И Разумихин без обид и разговоров спускается вниз, в плавсредство. А за ним еще трое. Прихрамывающий. Заика. Ломающий пальцы рук. «Ну ты, психолог, даешь. Просто чисто Фрейд», — говорит Витек. «Пока даю», — говорит Серега. И он не шутит. Виктория целует Серегу. Витек бледнеет и отворачивается.

17.

«По морям, по океанам злая нас ведет звезда, — поет Паша. — Бродим мы по разным странам, но нигде не вьем гнезда». «Не звезда, а судьба», — говорит Витек. «Нет, звезда. Там же рифма». — «А у нас во дворе пели "звезда"». — «А у нас — "судьба"». Это их старый спор. Ему уже лет двадцать.

«Прямо по курсу.» — докладывает на траверсе Фиолента вахтенный лейтенант Титаренко. «Сам вижу», — говорит Витек. «Сумасшедшие», — говорит старый вечный старпом Карпов. «Святые и блаженные, — говорит Витек. — Самый малый». А когда он говорит «самый малый», он всегда морщится, как от лимона. «Что, будем спасать?» — спрашивает суетливый сухопутный Аркадий Евгеньевич и лезет в карман за леденцами и блокнотом. «Это еще кто кого спасет», — правильно говорит Виктория.

А прямо по курсу — колеблемый на четырех баллах ялик. А в ялике — стоя и с трехметровым крестом бывший капитан 2-го ранга Вовка Егоров (ныне старец Памфилий). А на веслах, спиной, надо полагать, совращенный Вовкой бывший командир 3-го орудия мичман-расстрига Сорокин. А волны в декабре — не шутка. «Аврал. Трап с левого борта», — командует Витек и сам встает к штурвалу. «Ты их задавишь, утопишь», — блажит Аркадий Евгеньевич. «Заткнись и не лезь», — говорит Витек. И Аркадий Евгеньевич, естественно, обиженно интеллигентно напрочь затыкается. Но и больше и дальше не лезет.

«Санкт-Петербург» проходит впритирку, и авральная команда буквально выдергивает на трап старца с крестом и дюжим послушником. Умеют. Серегины умеют. Отрабатываем взаимодействие родов войск на Вовке. Витек наконец командует «полный вперед» и величественно спускается с мостика. «Санкт-Петербург» под ногами начинает вибрировать и урчать, как советский холодильник «Саратов». А и какие у Витька остроносые длинноносые лакированные туфли!

Старец с Сорокиным и с крестом уже на палубе и уже благословляет личный состав. Старец крестит, а Сорокин стоит за его спиной по привычке по стойке смирно и держит крест, как знамя. Личный состав без спросу преклоняет колена. А это — считай что бунт на корабле. Считай — броненосец «Потемкин» и крейсер «Очаков» в одном флаконе. Только наоборот. Не потерплю! Суки. Витек не любит предателей. Но этих он любит.

18.

«Ну чего приперся, блаженный старец?» — спрашивает Витек. «Видение было и знамение», — отвечает тот. «И что за видение?» — спрашивает Витек. «А то, что наломаешь ты без узды дров». — «Это ты, что ли, узда?» — «Милостью Божьей». «Ну тогда иди, старец, в нашу кают-компанию, поешь нашей, по Эйзенштейну, солонины с червями, охолонись, одумайся. И ты, Сорокин, за ним ступай. Не тряси тут мне рясой. А у меня дела. Служба», — говорит Витек и отворачивается. «А ялик-то, ялик убогий наш монастырский подними на палубу», — смиренно просит старец. «Отстань. Сам волей Божьей пристанет. Прибьется», — говорит Витек и спускается в машинное отделение. Виктория смиренно подходит к ручке старца. Старец благословляет. А за кормой «Санкт-Петербурга» — ядерный гриб пены. Полный вперед. Самый полный.

19.

Главный кок «Санкт-Петербурга» старший матрос Николай Кумилев 9 месяцев как призван на срочную службу из горячего цеха (не путать с горячей точкой) кухни изысканного ресторана «Астория», что в Санкт-Петербурге. И там он видел и кормил ну буквально всех вплоть до Хакамады с Камасутрой. И замечаний не было. Потому что кок Кумилев — эстет и художник питания. «Из Санкт-Петербурга на "Санкт-Петербург"», — шутит иной раз, когда уж очень вкусно, божественный и богоравный каперанг Витек. Кок дело знает и машинально кормит команду и командование англо-французским меню. Благо — материально-продуктовая база наличествует. Одним словом, коку Кумилеву здесь нравится. Весело.

«Мясо по-французски? Фуа-гра? Эскалоп? Бифштекс с кровью? Стейк?» — спрашивает Кумилев. «Мне бы овсяночки на водичке и чтоб без соли. И пустого жидкого чайку. И корочку, сухую корочку черного хлебца», — говорит умиленный и смущенный богемским хрусталем и белоснежной хрустящей крахмальной скатертью старец Памфилий. «А вам, уважаемый?» — по великосветской привычке перебрасывая голубоватую салфетку через локоть, обращается Кумилев к медвежьи громадному Сорокину. «То же самое», — мрачно говорит тот, вставая смирно. Кок Кумилев смотрит на них с сожалением и сочувствием. «Это сложно. Это надо готовить. Придется подождать. Потрудитесь подождать», — любезно говорит кок. Потому что — где и взять? Потому что нужна ли овсянка без соли этим нашим молодым мускулистым матросским желудкам? Другое дело фуа-гра. Легко. Или, на худой конец, шаурма. Хотя — поскребем по сусекам.

20.

Ночь. Звезды. Ветер. Луна. Аркаша и Виктория смотрят с левого борта вниз в волны. Аркаша как бы невзначай, как бы пошатнувшись от непривычной бортовой качки, нежно кладет руку на крепкое крутое Викториевино бедро. «Граждане пассажиры Земли, предупреждаем, что с неба ведется круглосуточное видеонаблюдение», — железистым метроголосом говорит Виктория, и Аркаша отпрянывает. Отшатывается. А вдруг правда? Вдруг да дойдет до Евгении Аркадьевны.

И теперь уже несколько со стороны Аркаша умиленно смотрит на Викторию. Это красивая молодая девушка с черными как смоль волосами, с бархатными, как у газели, глазами. А как она стояла у «чайки», в тонких, словно выточенных античным ваятелем пальцах мня (мяв?) ни в чем не повинную ветку вереска. Оборванные цветы и листья уже усеивали площадь. Аркаша сейчас впервые читает «Графа Монте-Кристо» (т. 1, стр. 21).

«А между тем за каждую ее слезу я отдал бы стакан своей крови», — снова, но уже вслух, цитирует любимого автора Аркаша (стр. 23). И дальше, слушай дальше. Вот — я подчеркнул. И шепчет наизусть при свете звезд: «Фернан, бледный и дрожащий, попятился, как путник, внезапно увидевший змею» (стр. 23). Или вот еще: «Ненависть его, подобная волне, бешеной, но бессильной, разбилась о неодолимую власть, которую эта девушка имела над ним». (стр. 25). А? Ну а? Ну ты понимаешь? Понимаешь, о ком это все? О Господи! Ну почему нам начальство не позволяет так писать?

«Какой ты мягонький, Аркаша», — говорит Виктория, поглаживая его бархатное выпуклое брюшко. И Аркаша, пожевывая, идет в отведенную ему каюту. А Виктория — в свою.

21.

«Вика, открой», — стучит контр-адмирал Паша и топчется под стальной бронированной дверью. Виктория не открывает. «Вика, ну открой», — стучит он опять. Нет ответа. И Паша приспускает флаг и уходит в свою базу. «Конец главы», — как сказал бы писатель Голсуорси, которого Паша, к счастью, не читал. Ну нет виктории. «И все биндюжники вставали, когда в пивную он входил», — поет Паша. В отчаянии Паша любит попеть.

22.

На стальной дрыгающейся корме в пуховых импортных спальных мешках в два ряда по бортам лежат и сопят Серегины бойцы. Те, кто не поместился в кубрики. А сам Серега ходит между и как бы бережет их покой. Дай бог не последний покой. А те спят. Мирно спят. Козочкой, стуча высокими каблучками, к нему приходит Виктория. И просто молча в темноте целует. А Сереге и ладно.

23.

«Кто на нашем славном флоте и в нашем славном городе не знает адмирала Пашу, этого трехбунчужного пашу нашего Черного моря? — выжевывает зачин заказной редакционной статьи Аркадий Евгеньевич. — Да буквально каждый первый». Тут он причмокивает от удачной литературной находки. Так ведь это же заглавие — «Паша Черного моря»! «Когда молодцеватый Командующий выезжает из своей резиденции на службу Родине, — продолжает Аркаша, — он всегда выходит из своей черной, как смерть врагам, «чайки» (тут Аркадий Евгеньевич опять вдругорядь чмокает) и по-военно-морски размашисто (чмоки-чмоки) крестится на собор, усыпальницу наших славных адмиралов, на нашу национальную флотскую святыню. А выходящие с заутрени активные наши молодые пенсионерки отвешивают ему поясные радикулитные поклоны».

Тут Аркадий Евгеньевич задумывается — а куда же дальше? Ага! Вот сюда. «Он едет в подшефный подведомственный детский сад к нашему пышно расцветающему будущему, — говорит добрая согбенная старушка (пишет Аркаша). — Он поднесет им тяжелый от яств поднос» «Нет, мамаша, — говорит утренний алкоголик с синим выцветшим, поблекшим якорем на правой кисти мощной мозолистой руки. — Он едет на крейсер "Санкт-Петербург" к своему корешу каперангу Витьку». «Не, братан, — возражает тому тоже уже с утра дюже хлебнувший дюжий мужчина, но с нарезным батоном, — он едет в Казачью к полковнику Сереге. Им что-то там надо перетереть». «Простите, любезнейшие, но вы заблуждаетесь. Он едет в музыкальную школу на скрипичный концерт нашего восьмилетнего гения Маши Змеевой-Либерман». Так вот ведь что и характерно — что все они правы. Наш Паша за день побывает и там, и там, и там. И еще в 18-ти местах. В охотхозяйстве. В овощеводстве. В судостроительстве. Далее везде. Тут входит кок Кумелев, и Аркадий Евгеньевич с удовольствием временно прерывается на харчо и сациви. Потому что, по мнению кока, кухня должна соответствовать пункту прибытия. И Кумилев втайне мечтает о рейсе в Гонконг.

Но от музы же ведь не убечь. Не спрятаться, как говорится, не скрыться. И он — дальше. Он — не дожевав. Он синей шариковой ручкой в детской дочкиной тетрадке в клеточку (потому что Аркадий Евгеньевич слегка побаивается компьютера) лихорадочно пишет, что Паша — крупный государственный ум, организатор, реформатор и преобразователь, полководец и флотоводец, что чай в Пашином стакане, в старинном чеканном серебряном (стеклянный, оловянный, деревянный — искл.), — действительно чай, что по воскресеньям во второй половине дня и в свободное от работы время он (Паша) пишет натюрморты (мертвую натуру) в стиле передвижников, играя тут же что-то народное и патриотическое на слоновой кости блокфлейте. А ближе к ночи голо, босо и в тельнике идет на покаяние и смирение к священному старцу Памфилию. Ну и много чего еще. А чего? От стыда ведь не умирают.

24.

Ладный, опрятный благоухающий вестовой Парфенов левой рукой выносит на бак плетеное китайское кресло и легкий, как гейша, столик. Кок Кумилев ставит в центре пепельницу и большой крепчайший черный чай. Витек сидит и прихлебывает, глядя в море. А море урчит и несется под «Санкт-Петербургом».

К Витьку подходит Виктория и садится на колени. «Вместе они представляют представительную пару», — думает опасливо и издалека Аркадий Евгеньевич. «Многим ты садилась на колени?» — спрашивает возбужденный Витек. «Двоим», — говорит Вика. «Понятно», — говорит Витек. Виктория целует Витька.

25.

Старец Памфилий молится на восток на пожарный шланг в красном углу кубрика. Бывший мичман Сорокин гладит старцево тертое исподнее. Б/у, х/ б. Тут без стука входит ладный, опрятный благоухающий вестовой Парфенов и говорит: «Вас к командиру. К командованию». И те облачаются и идут. Бредут. Влачатся.

«Ну давай, пророчь», — говорит вальяжный жовиальный расхристанный благодушный непринужденный подвыпивший Паша.

«А тут, это, давайте я уж пойду к ним один, — говорит косноязычный старец Памфилий. — Лучше будет. У меня получится. Я без денег. Я по совести. Я сделаю. Улажу. Умиротворю. С Божьей помощью. Ведь все-таки нужно по-нашему — "не убий". Нужно хоть попробовать.». «Ну попробуй», — говорит Витек. «А почему тебе и не попробовать?» — спрашивает Паша. «А потому что смерть», — говорит Серега. Виктория целует Вовку.

«Пойдем покурим», — говорит Витек, и они выходят на верхнюю палубу, на воздух. А у старца осталась одна дурная вредная привычка — курение. И есть пачка сигаррилл. «Ты что, старец, блаженную мученическую смерть себе готовишь? Спасаешься по-тихому? Жить надоело?» — спрашивает Витек. «Да нет, просто не хочу, чтобы вы друг друга убивали», — говорит старец. «Ну так сам умрешь, — говорит Витек. — А так мы их главным калибром намертво накроем. Подавим.» «На все воля Божия», — говорит старец. «Ну да о чем тогда с тобой тогда говорить», — отвечает Витек, и они, куря, расходятся врозь.

«Вы же идете мстить, — подбегает вдруг к Витьку Вовка. — А так нельзя». «Мы идем на задание», — сухо отвечает Витек.

26.

«Пусть идет, но только с мичманом Сорокиным, а Паша?» — спрашивает Витек, не докурив. «А я же ж как же ж святого старца оставлю», — разводя руками, говорит послушник Сорокин. «А тебя не спрашивают», — хамски говорит Паша. «Убьют», — говорит Серега. «Не факт», — говорит Виктория. «Ну иди», — нехотя и хотя разрешает Паша. У Паши недостроенная трехэтажная дача «Виктория» в Симеизе, а тут нате вам — без Ставродакиных дурных денег. То есть наоборот — «с». И они идут. Вдвоем. На веслах. Витьковы и Серегины тревожно смотрят им вслед.

27.

Они все: Паша, Серега, Аркаша, Виктория, Витек — стоят на мостике и ждут уже третий час. Но вот из глубины той их бухты наконец выплывает некое несуразное допотопное плавсредство с какой-то то ли мачтой, то ли чем на корме. Гребет, судя по широкому замаху, послушник мичман Сорокин. Но гребет как-то тяжело. Как-то скорбно гребет. Аркадий Евгеньевич снова лезет в карман за блокнотом, но Виктория резко дает ему по рукам. И они ждут. Витек поднимает к глазам свой музейный «Цейсс», но, не донеся, опускает. Он уже понимает, что тут к чему. И они ждут.

«Они подарили мне жизнь, чтобы я их привез, — рапортует послушник Сорокин. — А на хер мне эти их подарки». Мичман плачет. В ладье у мичмана Сорокина — 19 нагих Серегиных трупов, а на корме — исколотый и распятый на собственном кресте старец Памфилий, Вовка. «Обкурились со страху», — констатирует хладнокровная пока Виктория. «К бою!» — кричит на весь лес Серега. И его батальон откуда ни возьмись, громыхая, строится на шканцах. «Отставить! А то меня снимут», — командует Паша. «Да пошел ты», — говорит Серега, которому уже подают-подносят автомат. «Я здесь, на борту, командую», — тихо, но твердо говорит Витек. И Паша смолкает. «Я с тобой, — говорит Сереге Виктория. — Я знаю, где они базируются. Я разведка. Я пригожусь». «Подвезти?» — несколько иронически, по-таксистски, но взаправду спрашивает Витек. «Сами. Мы сами. Это мои. Это наше дело», — говорит Серега и целует Викторию, которая тоже уже при автомате. Хотя еще в юбке. «Пусть посмотрят», — говорит Серега, и батальон проходит к трапу между трупами.

28.

Они возвращаются через 4 часа. И за 4 часа ни одного выстрела. Ручная работа. Рукоделие, как говорит Серега. «Мы уважаем тишину», — еще добавляет он. Они молча сдувают и сворачивают свои надувные лодки, чистят штыки. Виктория страшна, как валькирия. Команда «Санкт-Петербурга» их сторонится и чурается, потому что от них разит кровью и смертью. А у команды «Санкт- Петербурга» кровь и смерть — всегда на большом невидимом расстоянии. В Триполи, например.

«Где Паша?» — спрашивает Серега Витька. «Паша самоустранился в каюту», — говорит Витек. «Ну и ладушки. Ты, капитан, передай, доложи ему при случае, что потерь нет. Что — виктория». «При случае передам», — говорит Витек. И они ох как понимающе улыбаются друг другу.

29.

«Санкт-Петербург» на всех парах уходит в открытое море. Тут бы надо бы картину маслом кисти Айвазовского, но какая уж тут кисть и какой Айвазовский, когда мокрый снег во все глаза.

Серега на баке в открытую из горла пьет водку над своими покойниками. Кок Кумилев с тарелкой суши наготове стоит в почтительном и безопасном отдалении. Сказали, Серега любит суши. Но Серегу сейчас не трогай. Серега каждой матери опрометчиво обещает вернуть ей ее сына живым. А тут 19 холодных. Серегины убийцы молча и мрачно стоят кругом и кругом.

Витек же всегда говорит этим назойливым неопрятным и неприятным слезливым бабам-мамашам: «Ну затонем, так вместе. Весело. С музыкой. В компании. Ну в чем проблема?» И те вынужденно натужно смеются. Потому что Витек с внешнего вида непотопляем. Ну это только на первый поверхностный взгляд. Потому что ходит еще по морям американский капитан удалой лихой коммадор Мак-Наггет, Моби Дик. Вот бы с кем бы схлестнуться. Вот бы кто кого.

А Витек, честно сказать, никогда и живым особо не любил этого мертвого Вовку с его прыщами и заморочками, с которым 8 лет просидел за одной партой и который сейчас распятый лежит отдельно. А сзади сидели Паша с Серегой. А сбоку — Вика с Арка- шей. А за ними — Светка с Жекой. На 2-м этаже в 25-м кабинете школы № 3. На Горке. Да ладно.

Но так же нельзя. Нельзя убивать и тем более распинать безоружных блаженных. И делать в ответ ничего тоже, получается по начальству, нельзя. Но Витек все одно неотрывно и прицельно смотрит на этот удаляющийся прибрежный восточный поселок городского типа и надо не надо вызывает БЧ-4. Нажимает.

«Товарищ капитан 1-го ранга, разрешите обратиться», — по стойке смирно обращается к Витьку послушник мичман Сорокин. А за ним, за спиной, — Лемехов, Мелехов и Виктория. «Ну обращайтесь», — официально так говорит Витек и невольно отдает клобуку и рясе Сорокина военно-морскую честь. «Разрешите мне. Ну своими чтоб руками. Ну Божьей как бы силою. Ну за старца. Вроде грома небесного. Ну вы же понимаете. Ну я же вижу». «Разреши им», — говорит Виктория. «Валяйте», — говорит Витек и махом ставит на своей блестящей взлетающей карьере жирный черный косой Андреевский крест. А Сорокин с наводчиками оп-рометью бежит к бывшему своему 3-му ракетному гвардии орудию. «Бог простит! Знай наших!» — кричит, оборачиваясь на бегу, Сорокин. «Должен простить», — неуверенно думает Витек.

Витек старается не слышать залпа, но четко представляет его последствия. Куски. Клочья. Коровы, козы, овцы, куры, старики, женщины, дети. И оседающее пух-перо перин. А так им и надо.

30.

«Попал?» — спрашивает Витек послушника. «Попал, — говорит тот по стойке смирно. — В десятку. В десяточку». «Моя школа», — говорит Витек. «Ага», — говорит послушник Сорокин и смеется. Мичман Сорокин рад. «И ладно бы с флотом Ея королевского Великобританского величества. А то хрен знает с кем связался», — думает Витек. И за что? Но его целует Виктория. Виктория хохочет. И не так уж все оно и плохо.

31.

На борту «Санкт-Петербурга» полный морской образцовый безукоризненный порядок. Все чисто.

Накрытые брезентом холодные покойники спят на дрожащей горячей палубе вечным сном.

Аркадий Евгеньевич в одиночку пьет в кают-компании непривычную позабытую терпкую водку. Кок Кумилев время от времени подносит ему то селедочку, то ананасы в шампанском. Потому что ну как же это совсем без закуски?

Паша в своей адмиральской гостевой VIP-каюте лежа читает и правит никому теперь не нужную статью «Паша — паша Черного моря». Но и сочиняет уже в мыслях оправдательно-объяснительную докладную записку наверх. На самый верх. Потому что при удаче — в Москву, в Москву. На тихие гнилые Чистые пруды. В омут. В Главштаб.

Рэмбо-4 Серега на корме бешено отрабатывает со своими удар прикладом справа.

Витек положил руки на штурвал и, как водяной жидкостный жилистый Шумахер, зигзагом гонит ретивый приемистый «Санкт- Петербург» в ночь. Так он релаксируется.

Виктория же стоит на носу, наподобие широкоизвестного кадра из кинофильма «Титаник», и не отрываясь смотрит в свинцовое, сиреневое плотное вечереющее родное море. А может, она и богиня с ростры.

32.

А старца кап-2 Вовку с креста не снимали. Привязали крест к мачте да так и шли пургой до самой базы.

Плавучей плывучей Голгофой.

По морям, по океанам.

Уже по барабану.

Наломавши дров.

Шаланды, полные кефали.

Шли в отставку.

Шли под суд.

С викторией.

Деньги, слава богу и шиномонтажу, есть. А взятки гладки.

33.

Виктория целует того и другого. И тучи сколочены плотно.

Сейчас 202 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход