1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Материалы

Дом у моря. Рассказ

Давно, очень давно, совсем маленьким был, прижимался под свет керосиновой лампы на ночлеге в рыбацкой избуш­ке к деду и просил рассказать сказку. Но какие сказки мог знать старый, просоленный, жизнь проживший в нескончаемых заботах старик? Всё больше истории рассказывал о жизни помор­ской, о шхунах да парусах, рукой показывал, кто где утонул вмес­те со своим судном или наоборот — кого куда вынесло во время шторма и тем самым жизнь спасло. Вот и снова речь завел, предви­дя просьбу внукову:

— Ты вот всё о войне просишь рассказать, но что о ней расска­зывать-то. Горе одно, и только. Ты амбар с бочками на мысу пом­нишь? А ведь не амбар это раньше был — дом, люди в нем хорошие жили. Построил его Прокопий Калинин для семьи своей. Жена у него была, Марья, и доченька Настюшка. Прокопий матросом ходил на коммерческой шхуне в Норвегию, на Грумант, на Новую Землю и дальше. Завидится, бывало, парус на горизонте — жены, дети, сестры бежали к пристани встречать судно. И Марья с до­ченькой на руках тоже бежит. Любила она очень своего Прокопия. А перед первой войной с германцами, за год или два, точно и не помню, не вернулась шхуна в срок. Знали, что из Архангельска вышла, на Соловки заходила и исчезла после. Искали по берегам да на островах, какие-то обломки нашли, и всё. Шторм сильный был в том месяце, видно, в шторм и погибли они все.

Марья — та сильно убивалась по мужу, а Настёнке года три было, не понимала еще горя своего. По соседству Зубовы жили, парнишка у них был лет на пять старше Настюшки. Федором зва­ли. Лет с десяти он стал на промысел ходить. Настюшку куколкой называл и играл с ней, несмышленой. Как Прокопий утонул, пере­стала Марья на берег ходить, встречать шхуны, а Настюшка, когда подросла, завидит баркасы с моря и родных, на берег спешащих, — тоже к пристани бежит. Чисто кукла — в платочке, сарафанчике да в лапоточках. Спросят ее люди, дескать, ты-то кого бежишь встречать, остановится, задумается чуток и тоненьким голоском:

— Так Феденьку моего.

Так и бегала каждый раз. Было ей лет семнадцать, когда поже­нились они.

Детишек у них долго не было. Потом сынишка родился. Марья, правда, внука не дождалась, Бог прибрал к себе. Ладно у них, у Фе­дора с Настей, в доме было, пока снова война не началась, а как на­чалась, Федора на фронт забрали. Письма от него часто приходили. Настя всё по домам ходила, соседям показывала.

На третий год войны в селе совсем плохо стало. Мужиков нет, парнишки одни. На них и промысел, и по хозяйству: дрова, ско­тина. И сыночек Настенькин, Ванечка, — тот тоже по хозяйству всё помогал. Лет десять ему тогда было. На дикий берег парнишки ходили, бревна от плотов разбитых пилили, в село таскали на дро­ва. Простыл Ванюшка, жар был — лечить некому, промаялся дня три и умер.

Настя сильно тосковала, слегла — думали, и не встанет больше, но оклемалась, только ни с кем не говорила, как слова все забыла, словно онемела. Я для фронта уже староват был, меня председате­лем колхоза оставили. Определил ее в бригаду водоросли собирать да яйца птичьи на островах. Ну а потом и на Федора похоронка поспела. Не вынесла она горя этого, слегла и не встала больше. По­хоронили.

Вот такая она, война-то. Не стало хороших людей. Всей семьи не стало, и дом опустел. Так и стоял заколоченный. Потом уже, через два года как война закончилась, с города мне позвонило на­чальство, чтобы с поезда ссыльного встретил, и чтобы с транспор­том, потому как жена у него неходячая.

Взял на конюшне подводу и сам к поезду на станцию поспе­шил. Поезд остановился — никто не сходит, только матрос какой- то спрыгнул. Когда он женщину с вагона на руки принял, понял я, что он и есть ссыльный-то. Сам по-матросски одет, без погон, правда, и фуражка-мичманка, а она — в бушлатике морском да бе­рете черном. Помахал я рукой: неси сюда, мол. Он с ней на руках подошёл, женщину на подводу положил, шинель снял и ее укрыл. А она-то — белее бумаги. Укрыл, значит, ее, и мне докладывает:

Матрос Филатов прибыл в ваше распоряжение.

Пошли, — говорю, — матрос Филатов, нашел тоже мне ко­мандира. Как супругу-то, — спрашиваю, — зовут?

А он мне:

Анастасия.

Эх. Рука у меня перекреститься потянулась — я же их в дом Калининых намерился поселить. Он всю дорогу к ней с вопросом:

Настенька, Настенька, как ты?

А она так слабенько улыбалась в ответ и руку его только сжи­мала.

Поинтересовался я, откуда, дескать, в наши земли пришли, а он мне:

Флотские мы, — и слова из песни добавляет: — Растаял в далёком тумане Рыбачий.

Привел я их в дом, бабуся твоя в нем уже к тому времени при­брала, печь протопила, самовар вскипятила. От прежних хозяев все в доме нетронутым осталось. Матрос Анастасию свою в горенке на кровать положил, нас поблагодарил, и мы до дома с бабкой по­дались. Не стал я человека в тот день расспрашивать, что да как.

На другой день он сам меня нашел. Помощь свою предложил в колхозных делах, но меня больше интересовало, зачем же он Анастасию-то такую больную привез? А он отвечает, что умирает она, нет у нее, кроме его самого, никого и оставить было не с кем, в госпитале на плач изошла, — не хотела одна без него оставаться. Так вот и забрал ее из госпиталя темной ночкой. Сказал, что про­стрелянная она пулями и дышать ей нечем.

Тихо они жили. Ухаживал он за ней, фельдшерицу из района несколько раз привозил, Клавдию. Клавку я хорошо знал, спра­шивал ее про жену Филатова. Развела руками, сказала, что недолго осталось, что вся Анастасия хирургами изрезана и лечить там прос­то нечего. Да и на самом-то на нем живого места не было.

По зиме грузовик у самого берега во льду провалился, народ собрался — решали, как быть. Трактор пригнали, а как машину к нему прицепить? В воду ледяную никому лезть не хочется. Фила­тов пришел, снял шинельку, тельняшку, трос взял и молча в воду пошел. Поднырнул, трос зацепил и так же молча вылез из воды. Страх на него смотреть было — весь в шрамах.

Анастасия до весны дотянула. Весной ушла. А матрос-то, Сте­пан Иванович его звали, похоже, от горя немного того. головой тронулся. Водкой горе заливал — днем пил, а ночью как волк выл. Настеньку свою всё звал. Как-то по лету день не видно было его, а накануне в сторону кладбища шел. Пошеел и я туда, беду почуял. Там и нашел его. Сидел он у могилки под рябинкой, в небо смот­рел, только неживой уже.

А еще через какое-то время военный приехал. Офицер мор­ской. Попросил к могиле Филатова проводить. Пришли мы, он по­лотенце на траве расстелил, погоны золотые офицерские на него выложил, ордена, медали и бумагу. В бумаге той было написано, что матрос Степан Иванович в звании восстанавливается офицер­ском и ссылка его заканчивается.

Степан тот Иванович всю войну в морской пехоте под Мурман­ском провоевал, героем был, Анастасия его от смерти раз спасла, себя под пули подставила. Ну а после войны набедокурил что-то он там при штабе — звания лишили, в наш районный гарнизон отпра­вили. В гарнизоне решили человека не тиранить и подальше от глаз начальства спрятать, к нам в село отправили. С Каспийского моря он был родом. Вот такая история. с домом-то.

Деда, это же не сказка.

Не сказка, внучек, лучше бы худой, но сказкой была. Рано тебе еще такие истории про войну слушать, да старый я уже, пом­ру, с собой унесу правду, а так ты потом кому-то расскажешь. Так в памяти людской и сохранится. Другие-то приврут, а мне и при­врать нечего, всё на моих глазах было. Такая вот она, война, горе только одно и ничего больше. Дом Калининых мы на правлении колхоза решили под амбар пустить, чтобы не было в нем больше таких историй. Только вот всю страну-то. под амбар не пустишь.

Сейчас один гость и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход