1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Материалы

Пропажа. Рассказ

Считали, что он исчез бесследно.

Поначалу обыскали квартиру: вымели из-под мебели клочья шерстящейся пыли, с затерянными в ней мелкими монетками и мертвыми пауками. Встряхнули ковры и паласы, перерыли старые шкафы, где среди пластов оставленной и нико­му не нужной одежды находили почему-то только полые порохо­вые гильзы. Смели тонкотелую книжную полку, раскидывая тома в беспорядке на голом полу. Аккурат за «Житиями святых» стыд­ливо прятались две пестрые порнографические картинки.

—   Что чудят-то! — восклицала бабка, птицей глядя на Павли­ка, и прибавляла, часто цокая языком: — Ты мне здесь не руко- блудствуй!

—   Баб! — краснел рослый, плечистый Павлик. — Да я же одним глазком только!

—   Ишь чего удумал, — не слушала Наина Акимовна, — сра­моту какую дома разводит. Отче и святые угодники, — крести­ла макушку спешно и надрывисто, — это что ж творится-то, что ж творится! — прятала картинки в карман халата и смотрела вверх на подростка сжавшимся в безобидный желтый кулачок лицом. — Я тебе дам «одним глазком», рукоблудник ты эдакий! Нечего у меня в доме Содом с Гоморрой разводить! Смотри, накажет тебя Бог, поплатишься ты за грехи свои бесплодием.

—   Мама, перестаньте, может, это и не Павлик. — робко засту­палась за сына Милочка.

—   А кто? Черт рогатый?! — обрывала бабка, косясь на дочь так, что Милочка пятилась. — Или, может быть, дед наш, без пяти минут покойник, срамоту эту на полочке приютил? Или муженек твой, к другой безвременно ушедший?

—    Господи, мама! Ну как вы можете так про отца! Ради Бога, перестаньте! — рдела увядающая Милочка, и они вновь принима­лись за поиски.

К вечеру, когда угасла последняя надежда и последний предмет был сдвинут со своего места, брошен на пол или просто переставлен, собрались в комнате деда, понурые и уставшие, раскрасневшиеся, взмыленные. Милочка села на колченогий, покрытый половой эма­лью табурет рядом с глубоким креслом отца, села ровно, покорно вы­тянувшись в коричневом сарафане, точно продолжая диагональ, взя­тую табуретом. Павлик плюхнулся на широкую, бережно застеленную багровым атласным покрывалом кровать, у изголовья которой корот­кими тучными рогами торчали подушки. Маленькая, трехгодовалая Серафима, днем затерявшаяся среди горной гряды разбросанных впопыхах вещей, теперь сидела на голубом, нетоптаном ковре, играя с толстой, лысеющей куклой. Наина Акимовна нигде не сидела — ходила по комнате, хватаясь за поясницу, колесом изогнув больные ноги, качаясь взад-вперед, как идущий против ветра парусник.

—   Утерян, безвозвратно утерян, — голосила она, отчего-то хва­таясь то и дело за живот. — Пропала Божья благодать.

—   Мама, ну что вы! — успокаивала Милочка, перебирая свои сухие застиранные пальцы. — Найдется еще. Он же не иголка ка­кая-нибудь.

—   Баб, да успокойся ты! — Длинно потягивался на кровати Павлик. — Нового купим.

—   Нового?! — Наина Акимовна останавливалась резко, будто садилась на мель, вздрагивала и смотрела на мальчишку, бесшум­но шевеля острой выдающейся челюстью. — Нового? — скрипе­ла подрубленной мачтой. — А может, мы лучше нового Павлика купим, чтоб не рукоблудил где ни попадя? От тебя же девкам со­седским проходу нет! Соседи жалуются: уймите пацана — дочери на улицу боятся выйти. Умный нашелся. Нового!

Павлик прятал голову в покрывало, которое к этому времени уже сбивалось рыхлыми морщинами рядом с ним, и смеялся тихо, отрывисто, так, чтобы, не обидев бабушку, вдоволь насладиться своей шуткой. Когда он снова выпрямился, приняв серьезный вид, мелкие лиловые прыщи, гнездящиеся на его лице, отчего-то стали крупнее.

—   Ах, мама, ну что же вы так. так. — Милочка не смогла по­дыскать нужного слова — если бы она решилась закончить фра­зу на «причитаете», вопрос выходил несколько оскорбительным по отношению к матери. В случае же, если предложение заканчи­валось трогательным «печалитесь», выходило неправдоподобно и даже лицемерно, будто она, Милочка, хотела подсластить прав­ду. Поэтому спешно замолчала, уставившись в ноги, и сидела так, пока вдруг не заговорил отец.

Сухой, угловатый, завернутый в мохнатый пестрый плед, Вик­тор Ильич угрюмым коконом покоился в кресле, выбросив длин­ные беспомощные ноги почти на середину комнаты, будто хотел вскочить резко, как ломающийся надувной клоун, но не делал это­го то ли из вредности, то ли потому, что не любил удивлять. В этом кресле, глубоком, раскидистом, с запрокинутой тощей спинкой, промявшимся сиденьем и грубыми деревянными подлокотниками, подходила к концу его жизнь, на которую Виктор Ильич не жало­вался, но которую не сказать, чтобы очень сильно любил. Большую часть времени он проводил в тяжелой полудреме, подобрав пле­чи, выставив из-под пледа свою кругленькую, небольшую голову с толстыми сиреневыми губами, с маленьким, впалым, сопящим извечно носом, с волосами, которые он иногда ворошил и скручи­вал редкими рассыпчатыми рожками.

—   Наина, — простонал вдруг Виктор Ильич, отчего вздрогнула впечатлительная Милочка и открыла испуганно рот маленькая Сера­фима. — Наина, — продолжил он, и Павлику показалось, что летаю­щая по комнате пурпурная пыль заклубилась, — о чем речь, Наина?

Бабка замерла на середине комнаты, клацнула на полуслове челюстью, отчего в воображении Павлика тут же нарисовалась страшная картина: Наина Акимовна, поедающая человеческий труп. Причем у трупа были очень схожие с самим Павликом чер­ты, а его бабушка напоминала акулу. Мальчишка снова захихикал, упав в покрывало. Наина Акимовна, цыкнув на внука, обратилась к мужу голосом, напоминающим игру расстроенного рояля.

—   Ой, и не говори, не говори, Витенька, милый, совсем стару­ху съели, житья не дают. Травят меня, — снова перекрестила ма­кушку, — вот те крест, травят! Сил уже с ними нету, затравили, хоть помирай!

—   Мама, да как вы можете! — Милочка смотрела на мать жал­ко и решительно, готовая броситься на старуху или расплакаться в тот же момент.

—   А что? Разве неправду говорю? — поворачивалась Наина Акимовна к дочери. — Кто мне в постель тараканов напускает, а под подушку ночью журналы еротические кладет?

Павлик подпрыгнул на кровати и, не в силах сдержать смех, ут­кнулся головой в подушку, странно подергиваясь и издавая ртом глухие захлебывающиеся звуки. Расстроенная Милочка опустила глаза, а маленькая Серафима вдруг поднялась, балансируя на шат­ких, толстеньких ножках, подошла к бабушке, неумело, смешно, но очень тщательно вышагивая, поднялась немного на цыпочки и протянула Наине Акимовне куклу, мяукнув серьезное, настой­чивое и отчего-то очень радостное «ня!».

—   Изуверы, — продолжала бабка, не глядя на старательную внучку, — что один, что другая. Сгнобили старуху, сгнобили. И ладно бы, если бы просто гнобили, так они еще, садисты такие, на косточках больных приплясывают. Так вот и живем, милый мой, Витенька, так и живем.

—   Ня! — повторила Серафима настойчиво и схватила бабушку за юбку, пытаясь удержать равновесие.

—   Всё фашисты, мать их, всё фашисты. — проскрипел старик, с трудом приподнимая тяжелые, слоистые веки и неожиданно про­должил: — Наина, о чем речь?

—   Потеряли, Витенька, — наконец решилась старуха, — поте­ряли благодать Божию сатанюги эти, в антиквариат загнали, над­ругались над семейной ценностью.

—  Ангела, что ли? — сказал Виктор Ильич немного громче, но еще более скрипуче, чем прежде.

—   Его самого, ангелочка нашего фарфорового, надежду и опору, — растеклась Наина Акимовна, делая трагичный акцент на ударных гласных, — хранителя нашего крылатого, того самого, что от деда твоего тебе, Витенька, остался. Ух, змеи лютые, сгубили память о святом.

—   Ня! — сказала Серафима и плюхнулась на пол, продолжая держать куклу на вытянутой руке. — Ня!

—  Да уберите уже отсюда эту шмокодявку! — взвилась бабка и брезгливо отстранила куклу. Серафима нахмурила серенькие бровки. — Сил моих с вами нету, кровопийцы. Куда, куда святы­ню задевали, душегубы, чтоб вас всех громы с молнией в могилу свели!

—   Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет! — вскочила Ми­лочка, вздрагивая на каждом слове от страха перед собственным гневом.

—  Баб, да, может, ты сама его куда-нибудь засунула! — крикнул Павлик, жмурясь от летящего в его сторону проклятья.

—  А я знаю, где андел, — тихонько сказала Серафима, сосредо­точенно ощипывая куклу.

Присутствующие умолкли и посмотрели на девочку.

—   Ну и где же он, скажи, дочка? — с надеждой спросила Ми­лочка.

—  Улетел андел. — вздохнула Серафима и, выпучив печально губы, вырвала у куклы клок крашеных, свалявшихся волос.

Сейчас 58 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход