1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Материалы

Хорошее предложение на рынке жилья. Рассказ

— Я, Анюта, человек неприхотливый, а вот жена моя — дама привередливая. Полмесяца уже ищу квартиру — то вид не тот, то ванная маленькая, то запах нехороший. Она на улицу почти не выходит, и дом для нее — первое дело.
Старик в длинном пальто с меховым воротником и девушка-риэлтор в белом заячьем полушубке, оба с красными от холода носами, стоят на закате зимнего дня в просторной прихожей сдаваемой внаем московской квартиры. Над их головами — старинная люстра, поблескивающая в полумраке хрустальными подвесками. На стенах — гравюры московских улиц XVIII—XIX веков.
— Вам надо было сразу в наше агентство обратиться, — картавит девушка.
— Да что, Анюта, со старого дурака взять? — вздыхает Юлий Петрович, стягивает кожаные перчатки и кладет их в карман.
Проходят в комнату, залитую заходящим солнцем. Мебель вся старинная, но хорошо сохранившаяся. Старик щупает обивку стульев, шторы, схваченные шелковым шнурком, одобрительно кивает. Он походит на ящерицу — худой, морщинистый, с напряженными длинными руками, гипнотическим взглядом желтых глаз. Резко, по-хозяйски, выдвигает, задвигает бельевые ящики комода, нюхает запах старого дерева; проходит из одного угла ком¬наты в другой, прислушиваясь, как поскрипывает паркет под ногами. Открывает платяной шкаф, смотрит в его пустоту, переводит взгляд на зеркало: в нем, кроме самого старика, отражается и девушка, которая, напряженно сцепив руки, стоит на пороге, ее про¬стоватое курносое лицо кажется рыжим в свете солнца.
— А здесь неплохо, Анюта, совсем неплохо, — говорит Юлий Петрович, и его безгубый широкий рот растягивается в улыбке, размывая выраженную впадинку под носом.
Переходят в следующую комнату. Посредине стоит длинный стол, вокруг — стулья с изогнутыми спинками, в углу — рояль.
— Какая приятная неожиданность, — вскидывает руки старик, приближается к инструменту, открывает крышку и наигрывает что-то школярское из Моцарта.
— Анюта, да ты просто ангел! Слышала бы ты, как играет моя жена, — Юлий Петрович заводит желтые глаза к потолку, — всю душу, струнка за стрункой, вытянет, нежно приласкает, пожалеет, потянет за собой в головокружительные безмятежные выси, и, сам не зная как, вдруг начнешь плакать. И плачешь, и плачешь, и не можешь остановиться, пока не выплачешься, не очистишься весь и не превратишься в сущего младенца. Верочка моя очень чувствительная. Видишь ли, Анюта, Бог не дал нам детей, и она до сих пор не может смириться с этим, сильно переживает. А душевная рана, как понимаешь, для музыки первое дело, без нее — пшик, ничего не выйдет... — старик умолкает, осторожно закрывает крышку и задумывается.
Повисает молчание. Слышно, как где-то далеко, глухо, на одной ноте шумит транспортный поток. В глубине дома работает стиральная машинка, ее однообразный реактивный гул проникает даже сквозь добротные толстые стены. Взглянув на настенные часы, показывающие половину пятого, Анюта достает из сумочки «орбит», разворачивает серебряную обертку:
— Обратите внимание, — кашлянув, говорит она, — из окон этой комнаты виден парк Покровское-Стрешнево.
Оба подходят к окну: внизу (а квартира находится на двенадцатом этаже) снежные верхушки деревьев движутся, тесня друг друга, к пылающему горизонту, небо над которым расчерчено малиновыми, зелеными и фиолетовыми полосами. Дни стоят очень морозные, а воздух настолько прозрачен, тонок, что кажется — еще немного, и он треснет, расколется на миллиарды осколков.
— В парке есть родник, пруды, усадьба, — перечисляет девушка, обдавая старика мятным запахом, — вашей жене должно понравиться. Недалеко метро «Войковская», торговый центр. Поверьте, эта квартира — очень хорошее предложение на рынке жилья. Я не припомню, чтобы за такую цену предлагали что-то подобное.
— А ты, Анюта, давно работаешь в агентстве?
— Второй год.
— Нравится?
Девушка пожимает плечами.
— Надо же как-то платить за учебу.
— Так ты студентка?
— Да, учусь на вечернем, на юриста. Еще и за квартиру плачу. Не за такую, конечно, как эта, — улыбается девушка.
— Трудно, наверное, работать и учиться?
— Да нет, ничего.
— А родители помогают?
— Какое там. Иногда я сама посылаю им немного денег.
Спальню и еще одну небольшую комнату старик осматривает очень тщательно, проверяет, не дует ли из окна, достаточно ли дневного света; щупает жадными пальцами, на которых красуются два перстня, мебель и обои, заглядывает под картины, в ящики стола, проглядывает корешки книг. Попутно расспрашивает девушку. Она из Саратовской области, в Москве уже четвертый год. Хочет найти работу в юридическом отделе какой-нибудь крупной компании. Да, в личной жизни кое-кто есть. У него небольшая полиграфическая фирма. Нет, шубу подарил не он, она сама взяла ее в кредит и уже почти выплатила. Почувствовав, что выболтала лишнее, Анюта смущается, краснеет.
В ответ Юлий Петрович рассказывает о том, как в одной из ужасных квартир, которую они снимали с женой, когда только начинали жить вместе, однажды завелись мыши. И как-то раз жена, собираясь утром на работу, просунула ноги в единственные имевшиеся у нее в то время туфли и в ужасе закричала. Подоспевший Юлий Петрович осмотрел туфли и обнаружил в одной из них мышь, которая за ночь, не найдя ничего повкуснее, почти полностью выгрызла носок. Новые туфли купить было не на что, и пришлось жене половину июля носить длинную юбку, прикрывая зимние сапоги. Когда они вдвоем выходили на улицу, она зорко следила, чтобы никто не заметил, что за обувь у нее на ногах. Старик глухо смеется, вытирает брызнувшие слезы, а потом долго, мучительно долго кашляет.
— Вы сказали, ваша жена почти не выходит на улицу, она сильно больна? — спрашивает девушка.
— Думаешь, помрем тут?
Анюта внимательно глядит на него в ожидании ответа.
— Она значительно моложе меня и вполне здорова, — резко говорит старик и выпрямляется. — У нее просто меланхоличный характер.
Пойдемте, я покажу вам ванную, — торопливо произносит девушка.
В ванной комнате все новенькое, со вкусом подобранное. Юлий Петрович с удовольствием крутит сверкающие хромированные винтики смесителя, заглядывает под раковину, проверяет трубы, шланги, удовлетворенно хмыкает. Когда они выходят, он останавливается на пороге.
— В моем возрасте столь длительные прогулки. Я думаю, Анюта, вы меня извините, — он вновь исчезает в ванной комнате, закрывает за собой дверь, шумит водой, а через некоторое время появляется вновь, благоухая персиковым мылом.
Кухня и вовсе приводит старика в восторг. Он не оставляет без внимания ни один шкафчик, ни одно хитрое приспособление. Открывает духовку («Какой, Анюта, моя жена печет пирог с яйцом и зеленым луком!»), заглядывает в посудомоечную машину, микроволновку, опускает, поднимает автоматические шторы.
— Ах, Анюта, как я тебе благодарен, — говорит он в конце осмотра, сияя как ребенок. — Это действительно то, что нам нужно. Надеюсь, формальности не займут много времени?
— День, два. В начале следующей недели вы уже сможете поселиться здесь.
— Дай-ка я поцелую твою ручку, — восклицает Юлий Петрович и, не дожидаясь ответа, хватает руку девушки и подносит ее к губам.
— Я думаю, ваша жена останется довольна, — говорит Анюта, высвобождая руку и отстраняясь от чрезмерно пылкого старика.
— Да уж, такая квартира придется ей по вкусу. И как хорошо, что рядом парк, Верочка сможет выгуливать Феликса и потому дольше бывать на свежем воздухе.
— Феликс — это собака?
— Да, замечательный йоркширский терьер. Я целыми днями на работе, поэтому мы и завели Феликса, с ним жене не так одиноко.
— Вы не говорили, что у вас есть собака, — глаза девушки темнеют.
— О, Анюта, Феликс совсем маленький, не больше кошки, и очень воспитанный, он почти все время проводит на коленях у жены да и передвигается большей частью у нее на руках или под мышкой.
Девушка с трудом скрывает досаду:
— Хозяин этой квартиры очень щепетильный. Старинная мебель, рояль. Боюсь, он не согласится.
Она отходит к окну, набирает номер, объясняет ситуацию. «Да, я понимаю. очень жаль. Да, это я не спросила. Хорошо.» Разворачивается к Юлию Петровичу, разводит руками: 
— Мне очень жаль.
Старик меняется на глазах: плечи сжимаются, взгляд тухнет, спина горбится.
— Анюта, уверяю тебя, собака.
— Я ничего не решаю. извините. Если будет что-то интересное — я вам сообщу.
— А я-то, старый дурак, уже считал, что она моя. Влюбился в эту квартиру. Представлял, как мы с женой здесь заживем. Как пригласим на Новый год друзей, как Верочка им сыграет, — он с тоской обводит взглядом стены. — Анюта, деточка, позволь, я еще раз осмотрю комнаты. Прошу тебя, милая... Вряд ли мне попадется что-то подобное.
На старика жалко смотреть, в желтых глазах — уныние, отчаяние.
— Ладно, — нехотя произносит девушка, — только недолго, у меня сегодня еще один осмотр.
Анюта защелкивает замок на двери. Юлий Петрович надевает меховую кепку и спускается по лестнице первым. Он сжимает ручку дорогого кожаного портфеля, в котором лежит ключ от обветшалой комнаты в Можайске, где он живет один, на нищенскую пенсию, которую копит, отказывая себя во всем, чтобы раз или два в год бросить вызов неумолимо уходящей жизни. На Белорусском вокзале в камере хранения его ждет сумка, в которой аккуратно сложены поношенная одежда, дешевая курточка, ботинки советского производства.
Анюта, стуча каблучками по ступенькам, спускается вслед за стариком и не видит, как тот заходится в приступе беззвучного смеха; живот его трясется, безгубый рот крепко сжат, глаза сияют от счастья.
В такси, мчащемся по Ленинградскому проспекту, старик жадно глядит в замерзшее окно на сверкающую предновогоднюю иллюминацию, на выросшие за последние годы здания, отливающие в ярких огнях стеклом и металлом, на давних знакомцев сталинской архитектуры, знавших его еще студентом театрального училища. Он перебирает в уме события дня, тихонько смеется, шепчет: «Не переборщил ли на этот раз? Ну и жена! Верочка! Какова! С собачкой-то под мышкой! Ха-ха. С пирожками!»

Сейчас 52 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход