1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Материалы

Жанр, проникающий в душу. Интервью

 

Antashkevich EvgenyЕвгений Анташкевич, автор произведений «Харбин» и «33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине» — романа, увидевшего свет в феврале этого года, в общении лишен значительности офицера спецслужб, пафоса известного писателя, хоть по долгу службы и обладает недоступной всем нам информацией, а его книги переводят за границей. Естественная доброжелательность видна и в текстах этого автора, описывающих не только трагические события, но и теплоту взаимоотношений людей той, ушедшей эпохи.

— Русская харбинская цивилизация, в прошлом мощная, сейчас оставила несомненное литературное наследие, но несравнимо менее масштабные «человеческие» осколки — довольно немногочисленных русских харбинцев и их потомков. Почему тема Харбина представляется Вам актуальной?

— Я не соглашусь, что она оставила менее мощное человеческое наследие... чем что? В промышленном и культурном отношении русский дальний Восток начал развиваться по историческим меркам совсем недавно, примерно за 40—50 лет до начала эмиграции. Вспомните, Чехов на «свой» Сахалин добирался через всю Сибирь, Забайкалье и Дальний Восток на телеге. Актуальной тема Харбина представляется мне тем, что русские там были непохожи на себя: оставшись без Родины, они не растворились, не «диаспорировались», а построили полноценный город, темпами развития которого восторгались даже растущие как на дрожжах американцы. В истории послереволюционного Харбина было несколько сложных периодов, точнее два: в 1924 году у эмигрантов отняли матушку-кормилицу КВЖД, она перешла в советско-китайское управление, и многие харбинцы потеряли работу. В 1932 году Маньчжурию оккупировали японцы. Но русские харбинцы создали другие рабочие места, построили заводы и фабрики, банки, учебно-научные центры, театры, концертные площадки, торговые предприятия, библиотеки, замостили дороги, включили лифты, зажгли электричество на улицах, чтоб трамваю было видно. Все достижения мировой культуры и техники присутствовали в этом городе — и телефон, и кинематограф, и волейбол, и гольф, и парусный спорт. А потом разъехались по миру и до сих пор имеют свои печатные издания и знают, кто почил и кто у кого родился. И, конечно, имеют литературное наследие.

— Евгений Михайлович, в романе «Харбин» Вы описываете не только действия советской и японской разведок, но и жизнь и настроения молодых русских харбинцев, даже гимназистов. Неужели архивы сохранили и такие сведения?

— Мне посчастливилось общаться с живыми «архивами»: Владимиром Александровичем Слободчиковым, Сергеем Антоновичем Арцишевским. Прошедшим летом я виделся с Ольгой Ильиной-Ляиль, до сегодняшнего дня перезваниваюсь и собираюсь в гости к Елене Петровне Таскиной. Хотя, конечно, были и архивы: и МИДа, и ФСБ, и в виде мемуаров, и, конечно, русская замечательная классика. Ведь Харбин законсервировался и обучал детей — и русских, и китайских — по программам классической русской гимназии и реального училища, а преподавали и в средней, и в высшей школе вчерашние офицеры и их жены, которые до войны были или преподавателями, или сами еще учились. Никто не скрывал своих настроений, более того, спорили до крови из носа и во весь голос. Сталкивались «оборонцы» и «пораженцы», «сменовеховцы» и «фашисты». Все было открыто и прилюдно. Поэтому об этих настроениях чтобы не знать, надо просто не слушать или закрыть глаза.

— Как Вы познакомились с харбинскими литературными объеди-нениями, творчеством Ачаира и других мэтров тамошней русской словесности?

— Через их непосредственных и опосредованных участников. Мне свои стихи подарил Владимир Александрович Слободчиков, ученик Ачаира, я листал его переписку с Лариссой Андерсон; в гимназии Христианского союза молодых людей, где собиралось поэтическое общество «Молодая Чураевка» и проводила свои вторники, училась Елена Петровна Таскина. А сейчас, благодаря харбинцам, многое уже издано и доступно не только в библиотеках. Однако еще есть огромные резервы. Теперь в газетах пишут об убийствах и катастрофах, тогда печатали еще и стихи. В Хабаровском государственном архиве я держал в руках годовые подшивки демократической газеты «Заря» с 1922 по 1945 год. Но Хабаровск далеко, а это такие свидетельства истории!

— Есть ли у Вас какие-то личные предпочтения на этот счет, и почему? Что из той литературы близко Вам?

— Практически все поэтическое творчество Лариссы Андерсон. Все, что было издано, я прочитал и нахожусь под впечатлением от этого светлого человека и сегодня. А умерла она совсем недавно — в апреле прошлого года.

— Роман «33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине» лишь в небольшой степени является сюжетным продолжением «Харбина» — скорее, это развитие одной из его побочных линий. Почему Вы решили отойти от классической схемы?

— От классической схемы? Чтобы избежать искушения объять необъятное. Роман о Харбине — это роман-город, а роман о поручике Сорокине — это роман-человек. Судьба Сорокина — типическая. Были лучше, но по большей части — хуже.

— Какова была реакция сообщества харбинцев на Ваши романы, и была ли она для Вас предсказуемой?

— Моих романов никто не ожидал, кроме тех, кто знал и помогал. Поэтому реакции я еще жду.

— Насколько мне известно, Ваш новый роман — о Первой мировой. Что из тех событий неизвестно читателю из произведений самых разных авторов от Шолохова до Солженицына и эмигрантов?

— Это очень простой вопрос, и ответ на него простой — ничего, кроме дат и нескольких персон. Могу это утверждать, потому что и Шолохов, и Алексей Толстой фрагментарно описывали события Первой мировой войны в качестве подготовки читателя к тому, что их герои будут меняться, что в их судьбах вот-вот должны наступить оправданные перемены к лучшему или к худшему. Первая мировая война для наших великих писателей была ступенькой к войне Гражданской. Не совсем так у Бориса Пастернака, и совсем не так у Александра Солженицына. У Юрия Андреевича Живаго Первая мировая война — начало конца, начало умирания. Солженицын — великий русский философ, и для него Первая мировая война — это философский материал для осмысления причин мировых кровопусканий. А события Первой мировой войны за всем этим как будто бы и исчезли, как в густой тени. А они были: яркие, трагические, героические, разные. О них-то наш читатель ничего и не знает. С эмигрантами тоже просто — они (их мемуары) только появились, и, что замечательно, — в Интернете. Эмигранты доступны для чтения!

— Как по-Вашему, что происходит сейчас в русском историческом романе, и вообще, существует ли он? Продолжает ли он классическое направление Данилевского, Лажечникова или, может быть, идет каким-то другим путем?

— Происходит жизнь. Не простая. А причина вот в чем: на мой взгляд, история, на которой базируется историческая романистика, — единственная наука, в которой нельзя лгать. В других науках — можно, они легко и просто сбрасывают ложь и придумки. А к истории они часто прилипают навсегда, и очистить зерна от плевел становится невозможно. Исторический роман — жанр, который проникает сразу и непосредственно в душу и остается в ней надолго, может быть на всю жизнь. А душа всегда ищет чистоты. Вот это, я думаю, и происходит: писатели пишут романы, а читатели ищут правду, в том числе и историческую.

Сергей Шулаков

Сейчас 18 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход